Но некогда было предаваться личным переживаниям – все катастрофически быстро менялось: наша 67-я армия переформировывалась. Часть людей направили в распоряжение Ленинградского фронта. А. С. направили в только что созданный корпус. Я, начальник и кое-кто из помощников засели ликвидировать дела отдела.

Целую неделю все печи в нашем доме топились «делами», в которые было вложено так много моего труда и «творческого» усердия начальника. Старый связной Яковлевич тазами выносил золу из печек и рассевал ее по огороду. Однажды он вышел с тазом, в котором еще тлели и догорали наши секретные бумаги, зацепился за угол крыльца и, падая, опрокинул на себя содержание таза. Горящие искры и туча пепла окутали старика, и это зрелище насмешило нас, несмотря на грустное настроение, вызванное ликвидацией нашего отдела и предстоящим расставанием.

Часть дел сдали в архив, я ощутила радость освобождения от висевших на мне секретных дел и испытывала страх перед неизвестным будущим и грусть оттого, что уничтожалось нечто целостное.

Так уходил старый, 1943 год. Где доведется мне встретить новый год и как сложится моя жизнь?

В суматохе ликвидации отдела мне было некогда подумать о своей собственной судьбе. Я механически двигалась по заранее уготованному мне пути, и это моя глубокая ошибка, о которой я впоследствии думала и сожалела не один раз. Я направлялась в корпус к А. С., о чем он заранее договорился с начальством.

Морозным зимним вечером 31 декабря я вместе со связным Петром Мельниковым выехала к месту размещения стрелкового корпуса. Ехали мы в санках с запряженной лошадкой по кличке Тихая. Это была крупная черная, хорошо сложенная и очень выносливая лошадка. Несмотря на кличку, она была нрава далеко не тихого, чем совершенно не оправдывала своего имени. Предназначалась она в личное владение корпусному ветврачу А. С. вместе с конюхом Мельниковым – добродушным и находчивым парнем.

1944 год

1944 год

15 января 1944 года. 2-й поселок (близ Шлиссельбурга)

Штаб корпуса расположился в землянках среди пустынных песчаных мест. Пески, собранные ветром в дюны, кое-где растущие редко, точно обгрызенные сосенки. Унылые места. Немцы стоят близко от нас.

Поместились в землянке санкора (корпусного санитарного врача). Он где-то пропадал в частях, и мы довольно нахально влезли в его жилье. Т. к. был канун Нового года, то решили наспех организовать что-то вроде встречи Нового года. Еще не зная людей, А. С. позвал буквально первых встречных, каковыми оказался начальник полевой почты и ветврач эваколазарета. Начальник полевой почты, здоровенный толстощекий дядька, оказался порядочным выпивохой. Он веселился сам по себе от выпитого и горланил песни, которые сам слушал, и шумел на всю землянку. Врач же из эваколазарета впал в плаксивый тон и жаловался А. С. на кого-то нудным голосом. И где только они доставали эту проклятую водку среди песчаных дюн?! А я, сидя среди этих незнакомых и пьяных людей, среди незнакомых мне мест, впервые почувствовала, что я сделала что-то не то, и такие тоска и одиночество охватили меня, что я тихонько и незаметно для остальных заплакала. Впервые за последние сумасшедшие дни ликвидации ветотдела 67-й армии я осмотрелась, подумала о себе и поняла никчемность своего присутствия здесь. А. С., занятый разговорами и питьем водки, показался мне таким далеким и чужим, а землянка – грязной и неуютной. Очень грустная эта была встреча Нового года.