За десять дней до похорон тело императрицы Елизаветы перенесли в Казанский собор, где, облаченное в расшитые серебром одежды, положили в открытый гроб в окружении свечей. Поток скорбящих проходил мимо гроба в полумраке, и люди не могли не обратить внимания на одетую во все черное, без короны и драгоценностей фигуру в вуали, которая стояла на коленях на каменном полу около гроба и, казалось, была полностью погружена в свое горе. Все знали, что это – новая императрица Екатерина. Она была здесь отчасти для того, чтобы отдать дань уважения усопшей, но также и потому, что понимала – не было лучшего способа завоевать сочувствие окружающих, чем продемонстрировать свою преданность и смирение. Екатерина так хорошо играла эту роль, что французский посол написал в своем отчете в Париж: «Она все более и более завоевывала сердца русских».

Поведение Петра у гроба Елизаветы отличалось разительным контрастом. В течение недели, когда общество скорбело, новый император был охвачен радостью по поводу того, что его политическое и культурное заточение, продлившееся восемнадцать лет, закончилось. Опьяненный свободой, он не желал выполнять православные обряды по отношению к покойной. Петр отказался выстаивать ночные бдения или опускаться на колени перед гробом. Те несколько раз, когда новый император появлялся в соборе, он расхаживал по церкви, громко говорил, смеялся, тыкал в священников пальцем и даже показывал им язык. Большую часть времени он проводил в своих покоях, пил и громко кричал от возбуждения, которое, казалось, не мог контролировать.

Кульминация его глумления наступила в тот день, когда тело Елизаветы вынесли из Казанского собора и по мосту через Неву понесли к месту захоронения в крепости святых Петра и Павла. Петр шел один, позади гроба. Он был одет в черную траурную одежду с длинным шлейфом, который несли пожилые дворяне. Император все время норовил отстать от процессии, потом совсем останавливался и ждал, пока гроб отдалится от него на приличное расстояние, а затем, широко шагая, нагонял его. Пожилые люди не могли поспеть за императором и отпускали полы его одежды, оставляя их развеваться по ветру. Радуясь их смущению, Петр повторял эту выходку снова и снова. Эта гротескная буффонада в исполнении почти тридцатичетырехлетнего мужчины, который направлялся на похороны женщины, сделавшей его императором, потрясла всех: дворян, сопровождавших процессию, офицеров и солдат, выстроенных вдоль ее следования, и наблюдавший за происходящим народ.

Несмотря на вызывающее и неподобающее поведение, в первые недели своего правления Петр избрал умеренный политический курс. Михаил Воронцов, восстановленный в должности канцлера после падения Бестужева, сохранил свой пост, хотя в последние годы правления Елизаветы его несколько отодвинули в сторону настроенные против Пруссии и поддерживающие Францию Шуваловы. Петр вернул находившихся в опале чиновников. Эрнесту Леонарду Бирону, немецкому канцлеру и любовнику императрицы Анны, а также отцу принцессы Курляндской, разрешили сменить свое жилище в Ярославле на удобную резиденцию в Санкт-Петербурге. Лесток, французский врач и советник Елизаветы, а также старый фельдмаршал Миних, еще один немец, оказались прощены и возвращены из ссылки. Однако не было предпринято никаких действий, чтобы облегчить участь Алексея Бестужева, бывшего канцлера, всегда поддерживавшего Австрию и выступавшего против Пруссии. Его исключение из всеобщей амнистии произвело тягостное впечатление на многих русских. Складывалось впечатление, что лишь политическим изгнанникам с иностранными фамилиями разрешено было вернуться, а русский государственный деятель, который сделал так много, чтобы укрепить положение страны в Европе, по-прежнему оставался в опале.