Дидро уехал из России 4 марта 1774 года. Он боялся обратной дороги, и чтобы облегчить его путешествие, Екатерина выделила ему специально сконструированный экипаж, в котором Дидро мог лежать. На прощание она подарила ему кольцо, меха и три мешка, в каждом из которых было по тысяче рублей. Поездка оказалась еще более тяжелой, чем он опасался. Лед на реках вдоль балтийского побережья начал таять, а когда его экипаж пересекал Двину, лет треснул, и карета стала тонуть. Старика вытащили, но лошади утонули, и три четверти его багажа было потеряно. Сам Дидро слег с сильной лихорадкой. Наконец, он добрался до Гааги, где Петр Голицын позаботился о восстановлении его здоровья.

С точки зрения Екатерины, этот визит оказался совершенно бесполезным. Идеи Дидро были совершенно не применимы в России: благородный философ-идеалист не являлся действующим политиком или администратором. Восстановив силы, Дидро, однако, решил, что его визит был триумфальным. Из Парижа он писал Екатерине: «Теперь вы сидите рядом с Цезарем, вашим другом [Иосифом Австрийским] и чуть выше Фридриха [Прусского], вашего опасного соседа».

Восторженные рассказы Дидро о его длительном пребывании у Екатерины так раздражали Вольтера, что он даже заболел от зависти. Месяцами он не получал из Санкт-Петербурга ни одного письма, было ясно, что Екатерина забыла о нем ради другого. 9 августа 1774 года через четыре месяца после отъезда Дидро из России, Вольтер больше не смог молчать:

«Всемилостивейшая Государыня! Вижу ясно, что я при дворе вашем в немилости нахожусь! Ваше Императорское Величество поменяло меня на Дидро, или на Гримма, или на другого какого любимца! Вы никакого уважения моей старости не сделали! Простительнее бы вам было, когда б вы были французской кокеткой. Но как возможно победоносной и законы начертающей императрице быть столь ветреной? <…> Я всячески стараюсь свои преступления изыскать, чтобы ваше равнодушие казалось справедливым. Вижу, что нет такой страсти, которая не истребилась бы наконец. Мысль сия принудила бы меня умереть с печали, если бы я не был готов умереть от старости. <…> Подписано вашим обожателем, Вами забвенным вашим старым фернейским россиянином»

«Всемилостивейшая Государыня!

Вижу ясно, что я при дворе вашем в немилости нахожусь! Ваше Императорское Величество поменяло меня на Дидро, или на Гримма, или на другого какого любимца! Вы никакого уважения моей старости не сделали! Простительнее бы вам было, когда б вы были французской кокеткой. Но как возможно победоносной и законы начертающей императрице быть столь ветреной? <…> Я всячески стараюсь свои преступления изыскать, чтобы ваше равнодушие казалось справедливым. Вижу, что нет такой страсти, которая не истребилась бы наконец. Мысль сия принудила бы меня умереть с печали, если бы я не был готов умереть от старости. <…>