В Монтескье она нашла оправдание ее приверженности абсолютизму, и она согласилась с тем, что высшая власть русского правителя может быть ограничена некоторыми «фундаментальными законами». Эти «законы» были определены как традиции, привычки и институты, настолько сильно исторически укоренившиеся в жизни общества, что ни один монарх, какой бы абсолютной властью он ни обладал, не мог действовать в противоречии с ними. Они подразумевали уважение к основной религии страны, к закону наследования трона и к существующим правам и привилегиям главенствующих социальных групп, к которым относилось дворянство. Монтескье определял подобное государство с таким правителем как «умеренную монархию». Екатерина же представляла Россию как страну с умеренной автократией.

Сведя роль законов к регулированию жизни и отношений между людьми, Екатерина писала: «Законы должны быть составлены подобным образом, чтобы по возможности обеспечить безопасность каждому гражданину… Политическая свобода вовсе не означает, что человек может делать, что ему заблагорассудится, свобода – это право делать то, что позволяет закон… Равенство граждан заключается в том, что они должны подчиняться одним и тем же законам». Пытаясь разрешить серьезную проблему преступления и наказания, она полностью приняла точки зрения Монтескье и Беккариа, соглашаясь, что «намного лучше предотвратить, чем наказывать преступление». Екатерина настаивала на том, что смертная казнь может применяться лишь в делах, касающихся политических убийств, бунтов, измены или гражданской войны. «Опыт показывает, – писала она, – что частое использование жестокого наказания никогда не делает людей лучше. Смерть преступников – менее эффективная мера в сдерживании преступлений, нежели постоянный пример того, как человек, лишенный свободы на всю свою жизнь, пытается исправить тот ущерб, который он нанес обществу». Даже бунт и измена имели очень узкие определения. Она делала различия между святотатством и оскорблением правителя. Пускай и считалось, что государь правит по воле Бога, но он или она не были божественными особами и поэтому ни бунт, ни предательство не наносили ему нефизического оскорбления. Слова нельзя было назвать преступными, если они не подкреплялись действиями. Сатира на монархию, даже если в них затрагивалась личность монарха – возможно, в данном случае она вспомнила о борьбе Вольтера во Франции, – должна была рассматриваться как правонарушение, но не преступление. Но даже здесь нужно было проявлять осторожность, потому что цензура может «не привести ни к чему, кроме как к невежеству, и способна подавить устремления гения, уничтожив в нем всякую волю писать».