26 марта / 8 апреля. Утром читала Евангелие о воскрешении Лазаря. Обедня меня очень взволновала. Днем пришел комендант, он мне понравился: это человек, который желает добра; убежденный республиканец, он верит, что «мощность движения приведет к лучшему будущему». Энтузиаст идеи и добытой свободы. Говорила ему о своих мемуарах, которые хотела бы вывезти, но боюсь, что они будут конфискованы. Он советует обратиться к Керенскому. Вечером пришли они. Поболтали.

27 марта / 9 апреля. День, полный волнения. Утром прибежала Мери с известием, что роют могилы для жертв революции перед Александровским дворцом. Затем пришел комендант передать, что министр юстиции просит меня пройти в приемную государя. Иду за ним, — он (Керенский) мне говорит, что нужно отделить государя от государыни. Хочет оставить детей государю. Я сказала, что императрице будет слишком тяжело, если ее разлучить с детьми. [Над строкой написано в тексте: «Решили оставить детей с матерью». Фюллоп-Мюллер в этом месте прибавляет как сказанное якобы Керенским: «Так как дети привыкли больше к отцу, чем к матери, я думаю, что их надо оставить с императором». К этому Ф.-М. прибавляет как бы со слов автора дневника: «Я заметила, что он (Керенский) находится под впечатлением, что из императрицы хотят сделать плохую мать и живо возразила: „Нельзя себе представить более нежной матери. Когда дети больны, как теперь, она ни днем, ни ночью от них не отходит. Дети — ее жизнь“. Керенский поставил затем еще несколько вопросов о частной жизни императрицы и наконец сказал: „Если так, то дети, конечно, должны остаться с матерью“». Ничего этого нет в подлинном тексте печатаемого дневника.] Это, безусловно, необходимо, ввиду найденных у Ани важных бумаг. Вероятно, под влиянием окружавших ее негодяев, глупенькая сделала какую-нибудь неосторожность. Министр пошел сообщить государю о принятом решении. Он вернется к нему сегодня в 6 часов, по-видимому для допроса [ «допрос» по-русски]. Впечатление ужасное. Я предполагаю, что речь идет о деле Мануйлова.