9/22 апреля. Какое счастье, когда с таким благоговением служат обедню и так хорошо поют! Чувствую себя лучше, чем эти дни; собиралась выйти, но за мной прислала императрица. Она была у дочерей. Ольга еще очень слабенькая, — сердце ослабело от непрерывных болезней, длившихся в течение двух месяцев. Она очень мила, а Мария очаровательна в своей постели с остатками плеврита. Императрица работала; была в очень кротком и добром настроении, мы не касались жгучих вопросов, а только говорили о моих личных делах. В такой мирной обстановке трудно чувствовать себя среди столь ужасного крушения и таких великих опасностей.

10/23 апреля. Снова принялась за переписывание бабушкиных писем, — у меня осталась еще одна тетрадка для этой цели. После этого я постараюсь закончить в своих воспоминаниях описание кончины покойного государя и сделать общий обзор его царствования [в издании Фюллопа-Мюллера это соответствует XV главе из общего числа XXIII. Общего обзора не имеется; прямо следует изложение царствования Николая II]. До сих пор невозможно было это сделать: я оказалась бы слишком против течения, излагая свою мысль. Не знаю, хватит ли у меня для этого силы и усидчивости. Мне кажется, что мой мозг еще может воспринимать впечатления, но не может больше ничего создавать и в особенности находить внешнее выражение. Вчера наши девицы занимались музыкой; было очень приятно. Настенька играла на мандолине, Иза аккомпанировала, было очень приятно.

11/24 апреля. Сегодня был хороший солнечный день. Вышла на террасу с Бенкендорфами, нашими девицами и старым священником. Часовой не разрешил нам спуститься с террасы. Получил ли он новое приказание? Думаю, что нет; скорее, тут переусердствовало его ближайшее начальство. Государь со свитой неподалеку от нас колол лед. Часовой заинтересовался его работой и стал нам благодушно задавать вопросы; тут я сразу узнала русского крестьянина. Всенощную служили в гостиной детей. Императрица пожелала помолиться перед отъездом духовенства, которое уезжает завтра.

12/25 апреля. Сегодняшняя обедня меня укрепила и привела в радостное настроение. Приехал Керенский, императрица за мной послала, чтобы присутствовать при допросе, которому собирались ее подвергнуть. Она все повторяла те неприятные вещи, которые хотела ему сказать, была возмущена и нервничала. Мне удалось ее успокоить [у Фюллопа-Мюллера более подробное изложение, которого нет в печатаемом дневнике. «Ради Бога, ваше величество, не говорите ему ничего этого. Помните, что вы в его руках, что вы ставите на карту жизнь вашу, государя и детей! Керенский делает, что может, чтобы спасти вас от партии анархистов, и, защищая вас, он рискует собственной популярностью. Он — ваша единственная поддержка. Вы находитесь в величайшей опасности, не бросайтесь же в несчастье по собственной вине»], объяснив ей, что Керенский делает все возможное, чтобы спасти ее от ярости анархистской партии. Она замолчала, согласилась, что я права, и сказала: «Vous serez là pour m’arrêter». Я ответила: «Je n’en aurais aucun besoin si vous pensez à ce que je vous ai dit et si vous vous rendez compte de la situation» («Останьтесь, чтобы меня удерживать». — «В этом не будет никакой нужды, если вы будете помнить, что я вам сказала, и отдадите себе отчет в положении»). Входит Керенский в сопровождении коменданта (у него уже был перед этим разговор с Боткиным, чему я была очень рада). Просит нас удалиться и остается с глазу на глаз с императрицей. Иду в маленькую гостиную. Приходят Бенкендорф и Валя. Затем возвращается с прогулки и государь. Я ушла с государем в спальную и рассказала ему все, как было. Мы оставались вдвоем до конца. Входим к императрице, а Керенский проходит в кабинет государя. У императрицы осталось благоприятное впечатление: «Kerensky — sympatique, franc; avec lui on peut s’arranger» («Керенский — симпатичный, прямой, с ним можно сговориться»). Это дает мне повод догадываться, что и он получил такое же благоприятное впечатление, так как она тоже говорила откровенно, и он мог удостовериться, что я ему правильно ее охарактеризовала: она искренна в своем непоколебимом заблуждении. Все это сильно меня разволновало, но я довольна, что предварительно побеседовала с Боткиным, а он успел переговорить с Керенским до встречи с императрицей.