4/17 апреля. Новая опасность: социалисты агитируют в пользу сепаратного мира. Это было бы позором и изменой нашим союзникам. Агитация деморализует солдат. Дисциплина исчезла; распущенность полная; армия превращается в дикую орду, которая не будет, в сущности, бороться с железными войсками Гинденбурга! Ужас нашествия на Петроград! Надо было бы своевременно уехать, но ничего не устраивается. Керенский, измученный, отправился в Москву на четыре дня. Ценный человек, внушает мне доверие. Только бы он остался!

5/18 апреля. Сегодня прохладнее, не пыталась и выходить. Стараюсь всецело предаться воле Бога, Его защите, Его руководству. Очень беспокоюсь за царскую чету. Ненависть продолжает расти; ее разжигают злобные газетные статьи. Идет сильная работа реакции против происков социалистов; немцы их очень подталкивают. Странно было бы, если бы Вильгельм оказался обязан своим спасением нашим социалистам! Оставалось бы только сказать: «Tout est perdu, et l’honneur avec!» (Все потеряно вместе с честью!) Дай Бог, чтобы этого не случилось.

6/19 апреля. Нечего записывать: дни проходят однообразно, в томлении души. Читала речи, произнесенные на сионистском конгрессе[1301]. «Мы (евреи) не для того только произвели революцию, чтобы добиться равноправия [„равноправие“ по-русски]; этого недостаточно; — мы должны добиться обладания обетованной землей, Палестиной, и организоваться там в независимую нацию». Не поразительно ли это как осуществление давнего пророчества; оно казалось до такой степени неосуществимым, что комментаторы не придавали ему никакого значения, кроме символического! Чудны дела Твои, Боже!

7/20 апреля. Тихо и грустно. По вечерам читают Чехова. Настенька, Валя и Иза помирают со смеху, Мери Бенкендорф спит; я нахожу большой талант у автора, но чрезвычайную вульгарность и страшное отсутствие всякого идеала и всяких принципов в среде, которую он описывает. В других странах эта среда соответствует мелкой буржуазии, которая живет унаследованными понятиями о порядочности. У нас — это белая доска. Религия, за исключением отдельных, удалившихся от мира подвижников, является суеверием и формалистикой, утешением в горе, но никогда не бывает основой и освящением жизни. Понятия о чести у нас не существует.

8/21 апреля. Сегодня нахожусь в одиночном заключении [ «одиночное заключение» по-русски]. Тоска, никого не хочу видеть. Разговоры часто меня утомляют: исходные точки у нас так различны. У многих нет другого горизонта, кроме света, его блеска, — и желания бежать из России. Незнакомство с историей — феноменальное. Никакого понятия не только о философии истории, но о внешних фактах, на которых она строится. Всенощная меня утешила; бесконечное благо.