28 марта / 10 апреля. Так как церемония (похорон жертв революции) будет в Великий четверг, решено отложить день причастия до Великой субботы. Говорят, что найденные у Ани бумаги очень компрометирующего свойства и имеют отношение к военному шпионажу и к достижению мира. Если это правда, то это государственная измена, которая заслуживала бы самой строгой кары. [Здесь Фюллоп-Мюллер вставляет фразу, которую и по форме и по содержанию нельзя отнести на счет автора дневника и которая в печатаемом нами тексте отсутствует: «Wir wissen jetzt, daβ ein Komplott bestanden hat und daβ die Schuld und Teilnahme der Kaizerin an den Bemühungen um einem Separatfrieden und an dem Verrat Ruβlands klar bewiesen ist» (Нам теперь известно, что существовал заговор и что само участие императрицы в стараниях заключить сепаратный мир и в измене ясно доказаны). См.: по этому поводу сегодняшнюю статью П. Н. Милюкова.]

П. Н. Милюков «Е. А. Нарышкина или Фюллоп-Мюллер?»

В сегодняшнем отрывке из дневника Е. А. Нарышкиной нами отмечено место, к которому в немецком издании Фюллопа-Мюллера сделана вставка, очевидно, рассчитанная на сенсацию, но совершенно неправдоподобная, — ни по форме, ни по содержанию. Она принадлежит, столь же очевидно, не автору дневника, а самому издателю. А именно, к словам дневника «говорят, что найдены у Ани Вырубовой, при обыске и аресте бумаги — очень компрометирующего свойства и имеют отношение к военному шпионажу и к достижению мира», г. Фюллоп-Мюллер прибавляет следующее: «Мы теперь знаем, что существовал заговор и что вина и участие императрицы в стараниях заключить сепаратный мир и в измене России ясно доказаны». По самой форме эти слова сами себя выдают как позднейшую вставку в первоначальный текст дневника, в котором они отсутствуют. «Теперь» значит не в 1917 году, когда писался дневник, а уже при большевиках или тогда, когда издатель беседовал в Москве с Нарышкиной (1923), — или, вероятнее, в Вене, при подготовке текста для издания. Сама Нарышкина не могла выразиться «мы знаем» уже потому, что формально содержание бумаг Вырубовой не могло быть ей известно и в 1923 году, а по существу, ни о каком «ясном доказательстве» [в] ходивших в свое время слухах вообще не может быть речи. Г. Фюллоп-Мюллер здесь выдал собственную догадку за обоснованное мнение Нарышкиной. Но остается еще доказать, что данной вставки не только не было в дневнике, но и Е. А. Нарышкина не могла высказать такого мнения, ибо она его не разделяла. Некоторое затруднение тут составляет тот факт, что в руках Фюллопа-Мюллера находился, по-видимому, несколько измененный текст дневника и что в некоторых случаях эти изменения сделаны Е. А. Нарышкиной при передаче ему материалов. Но мы сейчас увидим, что другая вставка в мюллеровский текст дневника, могущая считаться авторской, и помогает доказать неподлинность вставки об измене императрицы. Прежде чем перейти к ней, посмотрим прежде всего, в каких пределах Е. А. Нарышкина могла говорить и думать о какой-либо «измене», если судить об этом только по печатаемому нами тексту подлинного ее дневника. Несомненно, что к ближайшему окружению императрицы Е. А. Нарышкина относилась не только с недоверием, но и с полным отрицанием, приписывая именно этому окружению влияние «дьявольских», «темных сил» на императрицу. С Распутиным она не хотела встречаться, — и ее молодые фрейлины следовали ее примеру, — за что и получили выговор от императрицы. К «Ане» Вырубовой Е. А. Нарышкина относилась с опасением: в ней, как видно из напечатанных нами мест дневника, она видела тот канал, через который «темные силы» находили себе путь к императрице. Она не одна была этого мнения. Близкий к ней кружок лиц (собиравшийся, по-видимому, около Бенкендорфов) разделял те же взгляды. Когда началась революция, мнения этого кружка о вредном влиянии, оказанном «негодяями», сгруппировавшимися около «Ани», приобрели еще более определенный характер. Те политические последствия режима, о которых предупреждала Нарышкина, стали фактом. Государь мог бы, по ее мнению, сделав вовремя необходимые уступки «духу времени», не только сохранить власть, но и приобрести любовь народа. Предупреждения этого рода, по прямой просьбе последнего премьера кн. Голицына, она довела в особом письме до императрицы, просила свидания для беседы по этому поводу, — и получила его. Но в результате свидания только получилось охлаждение, которое Нарышкина не скрывает в дневнике и из которого делает даже вывод, что ей лучше удалиться из Царского. Правда, арест царской семьи скоро меняет это настроение, Нарышкина рвется из Петербурга в Царское, восхищается самообладанием, кротостью и выдержкой царской четы, страдает терзаниями императрицы, продолжает любить ее по-своему, хотя и не может скрыть от себя, что их взгляды на происшедшее далеко разошлись, что «упорство» императрицы, ее неспособность понять происходящее, ее мистицизм, наконец, который ведет начало от истории с Филиппом, делают именно ее ответственной за политическую катастрофу. Но главную долю ответственности Нарышкина и тут продолжает возлагать на Вырубову — и даже делает ей соответственную переоценку. Это «Аня» запутала положение, в ее бумагах оказались какие-то опасные для царской семьи секреты. Конечно, виноваты в этом прежде всего «негодяи» — те, которые при посредстве Распутина стараются покрыть свои неблаговидные делишки «высочайшими распоряжениями». Но и она, Аня, отнюдь не простушка, какой ее считала до сих пор Нарышкина. Она «всем руководила сознательно», она влияла не только на императрицу, но и на государя; ей во время ее болезни царская чета отдает «все свое время и свои вечера», заходя к Нарышкиной только для приличия, чтобы «поболтать о пустяках». Продолжая возлагать на императрицу ответственность за «великое крушение» государства, Нарышкина все же отделяет ее роль от роли вырубовского кружка и в конце концов находит объяснение и оправдание этой неразрывной связи в своей давнишней мысли о ненормальности императрицы. Она рада, что ее мысль разделяет и доктор Боткин, хотя и поздно заметивший это психическое состояние императрицы. И она бесконечно «жалеет» царицу, хотя и не может ей «сочувствовать». Во всяком случае, ей не в чем упрекнуть себя. Она была лояльна именно тогда, когда тщетно предупреждала о грядущих опасностях. По своей культурности и по своему уму Нарышкина не только ясно оценивает причины событий и их предвидит, но и предсказывает их дальнейшее развитие. Она не верит в «мирный» ход революции, хотя и понимает ее «энтузиастов». Сравнение с Французской революцией постоянно приходит ей на память и помогает понять ход событий. Это все та же «вечная борьба жирондистов с террористами», «Как всегда, партию порядка и законности захлестывают революционеры и демагоги». Рассказывая царю о первых днях революции, которые она пережила в Петрограде, Нарышкина приводит ему в пример «потрясающей быстроты, с которой совершаются великие крушения», историю того, «как началась революция 1848 года», объяснения, очевидно, более приемлемые для государя, чем для императрицы. Ее умиляют слова, сказанные как бы снисходя к взглядам гофмейстерины: «Самое главное — благо России, и если его можно достигнуть иным путем, нежели через наше посредство, — пусть будет так, тем лучше». Но, вообще говоря, она видит, что императрица все толкует «наоборот» и что между ними стоит стена непонимания. В конце концов она начинает думать, что, быть может, это психическое состояние — к лучшему, в нем не только извинение, но, может быть, «спасение» императрицы. Могла ли после всего этого Нарышкина говорить об «измене» императрицы и считать эту «измену» ясно доказанной? Конечно, нет, — хотя бы даже об этом и говорили какие-нибудь найденные у Ани документы! Если кто-нибудь и понимал истинное значение этих гипотетических бумаг (Нарышкина предполагает самый ужасный случай, что подобные бумаги существовали), то только сама Аня, эта мнимая «простушка», и окружавшие ее «негодяи». Так должна была думать Нарышкина, и так могла она говорить, если кто-нибудь (в данном случае Мюллер) спрашивали ее по поводу слухов «об измене». И вот мы можем доказать, что она действительно так думала и говорила, что и засвидетельствовал тот же Фюллоп-Мюллер, записавший, по счастию, ее подлинное объяснение «измены» более добросовестно, чем изобретенную им сенсационную вставку, которую мы разбираем. Это собственное объяснение Нарышкиной мы берем из предыдущей части книги Мюллера, где излагаются ее рассказы, составляющие последнюю часть воспоминаний и записанные (ею или под ее диктовку Мюллером) после печатаемого дневника, уже при большевиках, между 1918–1923 годами. Полную достоверность этой главы воспоминаний мы утверждать не беремся: для этого и нужно было бы сличение с рукописным текстом, о необходимости которого я говорил во вступительной статье к дневнику Нарышкиной. Но если в интересующих нас строках и имеются неточности, то все они все же не так значительны, как в разбираемой вставке в дневнике 1917 года. По своему содержанию эта позднейшая запись и служит наилучшим обличением приемов издателя воспоминаний. Нарышкина рассказывает здесь о том, как возникла и усилилась вражда против императрицы в публике, которая «справедливо обвиняла ее в том, что она влияет на своего супруга соответственно указаниям Распутина». Дальше следует текст, непосредственно относящийся к критикуемой нами сенсационной фразе. «К этому присоединились, — рассказывает Нарышкина (очевидно, отделяя предыдущее „справедливое обвинение“ от последующих несправедливых толков), — все более частные утверждения (Behauptungen), будто она тайно состоит в сношении с немцами (als stehe sie in Verbindung) и работает для сепаратного мира, тогда как царь при всяком случае подчеркивает ненарушимую солидарность с союзниками». Следует у Фюллопа-Мюллера рассказ о том, что английский король пригласил императрицу погостить для отдыха в Сандрингеме. «Наше изумление по поводу этого совершенно необычного шага, — продолжает Нарышкина, — еще усилилось, когда мы узнали, что английский посол Бьюкенен категорически заявил государю, что из верных источников он узнал о существовании заговора, цель которого — заключение сепаратного мира и нити которого доходили до императрицы. Царь с негодованием отверг это обвинение». Далее следует в книге Фюллопа-Мюллера то место, которое нас особенно интересует. «Мы в то время были очень возмущены поступком Бьюкенена и полагали, что посол допустил обмануть себя ложными слухами. Но впоследствии я узнала, что в основе вмешательства посла лежало донесение английской полиции, и что в этом донесении заключалась и крупица истины (das in diesem Bericht auch ein Körnchen Wahrheit enthalten war). Действительно, существовал комплот, чтобы через посредство Распутина заключить сепаратный русско-германский мир. Так как было известно, что царя никогда невозможно побудить к подобной измене, то заговорщики работали в том направлении, чтобы побудить царя к отречению и устроить регентство императрицы. Сознательно или бессознательно Вырубова составляла центр этой интриги; ходили же к ней регулярно многие министры, чтобы с нею советоваться». Я не вхожу в обсуждение того, верно ли переданы Фюллопом-Мюллером, со слов Нарышкиной, эти последние слухи. Последняя фраза как будто показывает, что и в этих слухах была большая путаница. Но об этого рода слухах или фактах Нарышкина могла говорить Мюллеру, тогда как вывести из них разбираемую вставку к дневнику она не могла, а сделал этот вывод сам Мюллер. Граница между планами сторонников сепаратного мира, влиянием Распутина, ответственностью Вырубовой — и ролью императрицы — проведена здесь, несмотря на некоторую спутанность рассказа, очень отчетливо. Ни о каком — а тем более очень «ясном» — доказательстве измены императрицы России здесь нет и речи. В этих пределах позднейшие заявления Нарышкиной находятся в полном соответствии с ее мнениями, как мы их знаем из подлинного дневника. Таким образом, вставка Мюллера об «измене» императрицы стоит в полном противоречии не только с ее несомненно лояльным отношением к императрице, а и с ее собственным мнением, отчетливо высказанным, с ее же слов, по поводу «крупицы истины» (ein Körnchen Wahrheit) в ходивших тогда слухах о донесениях Бьюкенену английской контрразведки. Верны ли были сведения английской разведки или же они тоже питались ходившими слухами лиц, из этого источника узнать не можем. А русские документы Вырубовой, если они и существовали, несомненно, остались Нарышкиной неизвестны. Оставляя в стороне непроверенные и недоказанные слухи, мы должны сказать, что та граница, на которой останавливается Нарышкина, говоря о «крупице истины» в донесениях разведки и сводя эту крупицу к фактам более или менее известным и подтверждаемым из других источников, — эта граница, осторожно намеченная автором дневника, вполне совпадает и с границей исторической достоверности. Она при этом не одинока. Наш читатель может проверить ее наблюдения такими источниками, как напечатанные у нас дневники императрицы Марии Федоровны, воспоминания Мосолова и как 2-томные «Воспоминания» графа В. Н. Коковцова, подробно реферированные мною на этих столбцах. А толки об «измене» императрицы мы должны отнести к области исторических легенд. Внесение этих толков от имени Нарышкиной в текст ее дневника есть недопустимая вольность издателя.