Не обошлось без назидания от российской императрицы русскому посланнику. Вице-канцлер И.А. Остерман, со слов императрицы, писал Симолину 26 августа 1791 года:

«Прежде всего я должен вам заметить, милостивый государь, что императрица выразила желание, что при подобных обстоятельствах, заслуживающих внимания всех государей, вы взяли бы себе лучше за правило ожидать инструкций отсюда, прежде чем вступать в какие бы то ни было письменные отношения с министерством иностранных дел, не облеченным, после отъезда короля, при котором одном вы только и были аккредитованы, никакими полномочиями, чтобы входить в сношения с вами. Ее Императорское Величество не одобряет также своего рода оправданий, с которыми сочли нужным обратиться к г. де Монморену по поводу выданного по вашей просьбе паспорта, назвав употребление, которое ему было дано, когда его передали в руки короля, необдуманным.

Этот эпитет весьма мало приложим к обстоятельству, о котором шла речь, и если бы вы даже предоставили такой паспорт с действительным намерением оказать содействие христианнейшему королю и тем способствовали бы его безопасности, то такой поступок был бы во всех отношениях приятен Ее Императорскому Величеству.

Итак, чтобы оставаться в должных границах в настоящую бурную эпоху при создавшемся положении дел, пока существующий теперь во Франции конфликт властей будет продолжаться, вам надлежит, и императрица вменяет вам это, милостивый государь, в обязанность, воздерживаться от обсуждения каких бы ни было вопросов с лицами, назначенными или облеченными полномочиями так называемым Национальным собранием, а на устные сообщения или письменные ноты, обращенные к вам, давать всегда однообразный ответ, что, поскольку настоящее положение вещей является совершенно из ряда вон выходящим и необычным, вы ничего не можете брать на себя без особого на то распоряжения вашего двора» (Там же. С. 489–490).

19 сентября 1791 года И. Симолин писал И. Остерману: «Я не могу выразить того чувства горечи, с которым я узнал, что мое оправдание по поводу паспортов, вызванное, казалось бы, крайней необходимостью, не получило одобрения Ее Императорского Величества. Ваше сиятельство, без сомнения, не знаете, что граф де Монморен и я едва не стали жертвами народной ярости и что только усиленная охрана спасла графа Монморена от фонаря, а его дом от разграбления. Что касается меня, то на собрании в Пале-Рояле была вынесена резолюция, подтвержденная на другой день собравшимися на Елисейских полях, схватить меня и расправиться со мной, как с сообщником по организации бегства короля… Предупредив г. де Лафайета о возбуждении народа против меня, я просил его позаботиться о моей безопасности и об охране занимаемого мною особняка. Вышеупомянутый генерал поставил удвоенную охрану из частей бывшей Французской гвардии у трех ворот моего дома с приказом разгонять народные толпы, если они будут собираться поблизости, так что спокойствие в моем квартале не было нарушено… Я смею надеяться, что, если ваше сиятельство будете столь добры представить Ее Величеству обстоятельства, в которых я находился, она соблаговолит извинить совершенный мною поступок и простит меня» (Там же. С. 491–492).