«По-видимому, вы несчастнее нас, хотя мы зараз ведем две войны. Одна из них так близко ведется от Петербурга, что в городе, а еще больше здесь, уже целый месяц слышен гром пушек, и, не смотря на это, мы все очень веселы. Я думаю, так происходит от того, что у нас все убеждены, что если бывают войны правые, то это именно мои войны, так как мы сражаемся против несправедливости и изменников.

От искреннего сердца желаю, чтобы несчастия Франции окончились и чтоб она вновь приобрела утраченное значение в Европе. Живейшее участие, которое я принимаю в королеве, заставляет меня в особенности желать улучшения в ее положении. Для преодоления великих опасностей нужно иметь и мужество великое… О Лафайете я ничего не скажу, но вижу, что и вы тоже думаете, что я. Что касается до г. Неккера, то я уже давно с ним раскланялась и думаю, что для счастья Франции было бы хорошо, если бы он никогда и не вмешивался в ее дела… Вижу, что мои потери в Вене (смерть Иосифа Второго и эрцгерцогини Елисаветы, сестры великой княгини Марии Федоровны, в феврале 1790 г.) вам причиняют столько же огорчения, как и мне, и теперь еще мне тяжело о них говорить. Я долго не могла видеть посла; и он, и я едва могли удержаться от рыданий. Тысячу раз пожалела я о французской королеве, которая в такое короткое время понесла столько различных потерь; но она обладает мужеством, как и мать ее, и неустрашимостью, отличающею весь их род. До какой степени доходила неустрашимость Иосифа (иногда, как я смею думать, вредившая ему самому) видела я сама в Тавриде, когда мы получали первое известие о смутах в Голландии. Он стал говорить со мной об этом, и я решилась откровенно высказать свое мнение; признаюсь вам, его ответ испугал меня. Но я замолчала, видя, что он остроумнее и речистее меня; однако все-таки дала ему понять, как бы я стала рассуждать в подобном случае. Больше я ничего не могла сказать, так как он, вероятно, знал местные условия, которые мне были неизвестны, а мои мысли по обыкновению были приложимы только к моей стране. – Не знаю, что называет Дидот моими записками, но по истине я никогда не писала таковых, и если это грех с моей стороны, то я и сознаюсь в нем.

Очень рада, что вы отдали справедливость Иосифу II: я к нему чувствовала искреннее расположение, и он тоже любил меня. Я не могу о нем вспоминать без умиления. Он мне написал ужасное письмо; я отвечала тотчас же, но мое письмо опоздало. Я многого ожидаю от его наследника, который на первых порах оказывается человеком осторожным, благоразумным, твердым, достойным уважения. Он производит хорошее впечатление во всех отношениях» (РА. 1878. Кн. 3. С. 169–171).