Вдовствующая императрица, зная о несправедливой ссылке графа Румянцева, похлопотала о его судьбе. Александр I разрешил графу Николаю Румянцеву вернуться в Петербург. И вскоре он был назначен директором водяных коммуникаций.

Княгиня Дашкова обрадовалась при виде графа Румянцева, занявшего столь видный пост при новом императоре. И при встрече вспомнила покойную императрицу, а граф Румянцев тут же высказал несколько разумных мыслей о Екатерине II.

– Вы, конечно, граф, не знаете, сколько я пережила за эти четыре года…

– Слышал, слышал, ваша светлость, но все-таки ваши страдания завершились в благополучном поместье, среди множества книг, столь родных вам по судьбе…

– Я была, граф, крайне огорчена, когда вы после столь успешного возвышения при Павле I – гофмейстер, тайный советник, достигли первого класса – вдруг были высланы бог знает куда.

– Всего лишь в мое гомельское поместье, где я прожил три года. Я наконец-то почувствовал там, в тиши садов, к чему лежала моя душа, мое пристрастие, я начал читать собранные мною за границей книги и опубликованные рукописи. Не описать вам удовольствие, которое я испытал при этом.

– Знаю, знаю… Указы молодого императора вы уже читали? Уже нет того безрассудства, коими были засорены указы Павла I. Нет уже гатчинского безумия, которое оплело всю нашу армию, придворную жизнь, всю внутреннюю и внешнюю политику нашего государства.

– Не могу не подивиться, как быстро меняется все вокруг…

– Ваше превосходительство, граф, я давно не была в Петербурге, но в последнее время повидалась со многими придворными и пришла просто в ужас, что творилось в нашем государстве. В первые дни власти Павла был потрясен весь государственный порядок, все правовые устои, все пружины государственной машины были сдвинуты со своих мест, все было перемешано и выворочено, и так тянулось четыре года. Высшие посты заняли люди без серьезного образования, они знали только Гатчину и ее казармы, они участвовали в парадных смотрах, ничего другого не делали. Лакей генерала Апраксина Клейнмихель был уполномочен обучать военному искусству фельдмаршалов. Шесть или семь фельдмаршалов, находившихся тогда в Петербурге, сидели за столом под председательством бывшего лакея, который объяснял так называемую тактику поседевшим в военных походах полководцам. Вся его премудрость состояла из чисто внешних приемов строевой и караульной службы, разных уловок и других подобного рода пустяков. Вот тактика революционного капральского режима. А вот конкретный пример самодурства, который привел мне один знакомый офицер. Я процитирую вам почти дословно то, что он сказал: «В один прекрасный день все дежурные офицеры штаба и адъютанты получили приказ собраться в зале перед рабочим кабинетом государя. Когда все явились, Павел громким, хриплым голосом закричал: «Адъютант Екатерининского полка, вперед!» В качестве такового адъютант вышел и двинулся к императору. Император сделал шаг навстречу и начал его щипать. Справа от императора находился великий князь Александр, слева Аракчеев. Щипание продолжалось, и у адъютанта появились слезы на глазах от боли. Глаза Павла Петровича сверкали от гнева. «Расскажите, – воскликнул он наконец, – в своем полку, а там уж дальше передадут, что я выбью из вас потемкинский дух и сошлю вас туда, куда и ворон ваших костей не занес бы». Продолжая щипать адъютанта, его величество пять или шесть раз повторил эти слова, а затем приказал адъютанту удалиться». И все это только за то, что Екатеринославский полк носил имя Потемкина! Извините, граф, я под впечатлением рассказов придворных и офицеров… Сколько раз я благодарила Небо за то, что император Павел сослал меня, он спас меня этим от унизительной обязанности – являться при дворе такого государя. Как-нибудь заходите ко мне, граф, мне многое хочется рассказать вам, у меня хранятся древние книги, рукописи, летописи. Вы ведь знаете о том, что я возглавляю Академию наук.