Однажды Инга Баллод написала совершенно замечательный очерк, который назывался «Моя подруга – чеченка». Будучи в Сержень-Юрте, Инга познакомилась с местной девушкой, красавицей, звали ее Зина – хотя изначально у нее было чеченское имя, но почему-то звали Зиной. Она была общественной деятельницей, отстаивала права женщин, и Инга написала о том, как трудно ей противостоять законам шариата. Очерк получился блестящий, с полным пониманием и сочувствием. Я его редактировала. Признаться, какие-то спорные места выбрасывала, Инга даже на меня кричала: «Вам бы крестиком вышивать, а не очерки редактировать!» Она резким была человеком, ничего не боялась и не стеснялась, отстаивая свою позицию.

В итоге я понесла очерк главному редактору, он прочел и смотрит на меня: «Вы что, хотите это публиковать?» Отвечаю: «Конечно». – «Послушайте, сколько лет советской власти?!» И начал мне лекцию читать о том, как там на самом деле все замечательно обстоит. Говорю: «А я считаю, что очерк прекрасный». – «Ладно, пусть редколлегия решает. Только Ингу не приводите, ей как автору будет трудно». И вот редколлегия собирается, все эти доктора философских наук по атеизму. И началось: «Что это?! Такого не может быть!» Обвинили нас, что мы с Ингой очерняем советскую действительность через образ этой девушки, который получился почти трагическим. Заклеймили и зарубили. Инга была очень расстроена, сказала: «Все равно этот очерк когда-нибудь увидит свет». И действительно, он в расширенном виде, с добавленными деталями и ценными размышлениями, был опубликован в ее книге – к сожалению, после смерти автора. А до того мы эту главу про Зину, под названием «Горечь первоцвета», все-таки опубликовали в журнале: был уже 1987 год на дворе.

Инга дружила с редактором Владимиром Шевелевым, своим непосредственным начальником (впоследствии соратником Егора Яковлева в легендарных «Московских новостях»), а также с уже упоминавшимся Камилом Икрамовым – он заведовал в «Науке и религии» отделом литературы и искусства. Эти двое входили в число друзей и Юрия Ларина, который время от времени заглядывал в редакцию (журнал занимал целиком 9‐й этаж в кооперативном доме на Ульяновской улице, переименованной позже обратно в Николоямскую), подолгу засиживаясь за разговорами. Здешняя среда была для него органична, она без особых зазоров смыкалась и с кругом общения в училище, и с цеховым товариществом в «левом крыле» МОСХа, и с околодиссидентскими знакомствами. Впрочем, ошибочно было бы считать, что эти дискурсы сосуществовали в жизни Ларина вперемешку, без всяких разграничений. Соседствовали – но не сливались; и если преподавательскую практику еще можно соотнести с рефлексиями по поводу его собственной живописи (хотя метафора насчет сообщающихся сосудов тут не вполне годится), то политическая часть спектра интересов внешне почти не пересекалась с профессиональной. Пожалуй, все эти линии сходились более или менее воедино лишь в одном контексте – семейном, домашнем.