Других личных конфликтов на той почве у отправителя итальянского письма не возникло – ни с матерью, ни с ее детьми, ни тем более с женой Ингой. Их сын Николай Ларин, которому тогда было около семи лет, припомнил лишь один эпизод, косвенно связанный с драматичным сюжетом:

Мы иногда ездили с папой, мамой и их друзьями на электричке на станцию «Планерная», и еще где-то час пешком в лес. Были костры, разговоры. Это называлось «походами». И там же потом закапывали запрещенные книжки, которые были у нас дома. Думаю, это было связано с письмом, которое отец написал Берлингуэру. Видимо, родители боялись проверок со стороны спецслужб и всю запрещенную литературу решили вывозить в лес и закапывать. Самое интересное, как мне рассказывал папа, когда они со временем пришли туда, чтобы эти книги откапывать, их там не было. Можно предположить, что как-то следили даже в таких ситуациях. Место это невозможно было забыть, так что отсутствие книг можно объяснить тем, что или следили, или кто-то случайно наткнулся.

Мы иногда ездили с папой, мамой и их друзьями на электричке на станцию «Планерная», и еще где-то час пешком в лес. Были костры, разговоры. Это называлось «походами». И там же потом закапывали запрещенные книжки, которые были у нас дома. Думаю, это было связано с письмом, которое отец написал Берлингуэру. Видимо, родители боялись проверок со стороны спецслужб и всю запрещенную литературу решили вывозить в лес и закапывать. Самое интересное, как мне рассказывал папа, когда они со временем пришли туда, чтобы эти книги откапывать, их там не было. Можно предположить, что как-то следили даже в таких ситуациях. Место это невозможно было забыть, так что отсутствие книг можно объяснить тем, что или следили, или кто-то случайно наткнулся.

Люди же из вольнодумной среды отреагировали на те громкие события преимущественно с пониманием и сочувствием. Возможно, кто-то из них на месте Юрия Ларина действовал бы иначе, но, похоже, никто не считал, что его эмоциональный выплеск оказался бессмысленным или даже вредным для общего дела. Мудрый Михаил Гефтер в эссе «Страстное молчание», посвященном его младшему другу-художнику (оно было опубликовано лишь в 1989 году, хотя появилось еще в 1980‐м), написал такие слова:

Надеялся ли он на практический результат? Может, и надеялся, а может, и нет. Но после этого шага ему стало легче дышать, и он вернулся к холсту.

Надеялся ли он на практический результат? Может, и надеялся, а может, и нет. Но после этого шага ему стало легче дышать, и он вернулся к холсту.