Однако со временем «Наука и религия» претерпела серьезные внутренние метаморфозы – никак не декларируемые, но заметные внимательному читателю. К началу 1970‐х это был уже не столько рупор воинствующего атеизма (при сохранении обязательной атрибутики такового), сколько альманах образовательного толка – не без попыток «ликбеза» в части духовной культуры. «Журнал взял научную линию», как выразилась в нашем разговоре Ольга Брушлинская, многолетняя сотрудница издания и его главный редактор в послеперестроечные времена. Она пришла туда работать в 1969 году, и уже в ту пору журнал «много писал об истории религий, истории обрядов и обычаев, о роли религии в истории народа и в судьбах отдельных людей».

Ольга Тимофеевна поведала, в частности, об одном эпизоде, весьма выразительном и по-своему показательном:

Помню, как в начале 1970‐х заместитель главного редактора Леонид Александрович Филиппов обратился к нескольким своим подчиненным: «Мы об этом в ЦК не будем, конечно, докладывать, но между собой условимся: наш журнал – для духовных искателей, а союз „и“ не означает, что наука против религии – или наоборот».

Помню, как в начале 1970‐х заместитель главного редактора Леонид Александрович Филиппов обратился к нескольким своим подчиненным: «Мы об этом в ЦК не будем, конечно, докладывать, но между собой условимся: наш журнал – для духовных искателей, а союз „и“ не означает, что наука против религии – или наоборот».

Такой тактики и придерживались, несмотря на то, что, по словам Брушлинской, «за нами наблюдали очень пристально: журнал считался идеологическим».

А еще это был своего рода зонд для осторожного мониторинга ситуации в социуме. По крайней мере, «либеральное крыло» редакции настойчиво продвигало такую повестку. Наряду с официозными материалами и научными статьями здесь постоянно публиковались проблемные очерки – например, о нарушении прав верующих. Брался какой-то конкретный юридический случай, как правило, вопиющий, и анализировался на предмет несоответствия нормам социалистической законности. В конце концов, тезис о свободе совести был записан в Конституции СССР, и сотрудники издания при необходимости старались об этом напоминать.

Да и вообще журналистам «Науки и религии» нередко приходилось вникать в трудные обстоятельства жизни сограждан – бывших заключенных, инвалидов, матерей-одиночек и пр. По воспоминаниям Наталии Уваровой, работавшей в издании на рубеже 1970–1980‐х, едва ли не половина писем, доставляемых в редакцию, завершалась фразой: «Помогите мне, а не то я поверю в бога!» И корреспонденты выходили на связь, приезжали по адресам, писали очерки и заметки, а еще обращались в горкомы или райкомы партии, чтобы добиться помощи героям своих репортажей. Делалось это, разумеется, вовсе не с целью любой ценой уберечь отчаявшихся от «религиозного дурмана». Парадоксальным образом «безбожная» журналистика оказывалась тогда формой деятельного милосердия, причем неказенного, персонифицированного.