И вот Ларин с Басмановым увиделись вновь – в антураже Дома творчества, как раньше. «Через два года, уже после моей операции, мы встретились в том же составе в „Челюскинской“», – вспоминал Юрий Николаевич. Их взаимная приязнь ничуть не угасла и выражалась порой в былых формах дружеского веселья:

Я показывал свои новые акварели. П. И. и Н. Г. выпросили у меня одну акварель. Я сказал, что подарю им работу с пятью облачками. Они рассматривали работы, с нетерпением ожидая, когда же появятся пять облаков. Как только они появились, П. И. сразу же схватил акварель с возгласом: «Это моя!».

Я показывал свои новые акварели. П. И. и Н. Г. выпросили у меня одну акварель. Я сказал, что подарю им работу с пятью облачками. Они рассматривали работы, с нетерпением ожидая, когда же появятся пять облаков. Как только они появились, П. И. сразу же схватил акварель с возгласом: «Это моя!».

Однако оживленная, беззаботная атмосфера возникала теперь лишь эпизодически, скорее вопреки жесткой реальности. Состояние здоровья Ларина оставляло желать лучшего, но самое главное – утрачивались последние надежды на исцеление Инги. Она обитала совсем рядом, в дачном поселке, но у близких людей создавалось ощущение, что мысленно она уже не с ними. В частности, Надежда Фадеева описывает свое тогдашнее впечатление такими словами:

У Инги, насколько я помню, был какой-то договор с журналом «Даугава», и она, понимая, что времени у нее осталось мало, целыми днями работала, часто сидя с пишущей машинкой на балкончике. Я приезжала только на выходные и видела ее работающей на этом балконе.

У Инги, насколько я помню, был какой-то договор с журналом «Даугава», и она, понимая, что времени у нее осталось мало, целыми днями работала, часто сидя с пишущей машинкой на балкончике. Я приезжала только на выходные и видела ее работающей на этом балконе.

Вторит этому рассказу и Ольга Максакова: «Юра говорил, что она порой по 12–15 часов сидела за машинкой и стучала, стучала, стучала, отрешившись от всего».

Тем летом навестить Ларина выбрались его недавние студенты, с которыми он за год до того бок о бок жил на практике в селе Пощупово. Рвались проведать любимого педагога и раньше, но в училище им давали понять, что время для визитов пока не походящее, вспоминает Татьяна Палицкая. И все же такое время настало:

Мы поехали к нему в Дом творчества в «Челюскинскую». Это было очень грустно, потому что его жена Инга была тогда уже тяжело больна. Помню, мы брели с ним по аллее, и он говорит: «Вот как получилось – я выздоровел, а Инга теперь уходит». Он очень страдал. Не могу сказать, винил ли он себя, но понимал, что ее переживания в связи с его болезнью дали старт ее собственному заболеванию. Он говорил, что, скорее всего, это ее последнее лето… И вот тогда я была потрясена его акварелями, он нам их показывал. Конечно, мы и раньше видели его работы; когда-то очень сильное впечатление произвела его серия, привезенная из Армении. Но его новые акварели очень изменились. Он сказал, что произошла удивительная вещь: он вынужден был переложить кисть в левую руку, моторный навык ушел, и осталось чистое искусство. Акварели были очень красивые, насыщенные по цвету, и я увидела по этим акварелям, как можно пятном создать художественный образ. Причем пятном не каких-нибудь удивительных конфигураций. Ко мне тогда пришло понимание, что пишешь ты не руками, а головой. Руки-то у всех хорошие, но это совсем не главное.