Мы поехали к нему в Дом творчества в «Челюскинскую». Это было очень грустно, потому что его жена Инга была тогда уже тяжело больна. Помню, мы брели с ним по аллее, и он говорит: «Вот как получилось – я выздоровел, а Инга теперь уходит». Он очень страдал. Не могу сказать, винил ли он себя, но понимал, что ее переживания в связи с его болезнью дали старт ее собственному заболеванию. Он говорил, что, скорее всего, это ее последнее лето…

И вот тогда я была потрясена его акварелями, он нам их показывал. Конечно, мы и раньше видели его работы; когда-то очень сильное впечатление произвела его серия, привезенная из Армении. Но его новые акварели очень изменились. Он сказал, что произошла удивительная вещь: он вынужден был переложить кисть в левую руку, моторный навык ушел, и осталось чистое искусство. Акварели были очень красивые, насыщенные по цвету, и я увидела по этим акварелям, как можно пятном создать художественный образ. Причем пятном не каких-нибудь удивительных конфигураций. Ко мне тогда пришло понимание, что пишешь ты не руками, а головой. Руки-то у всех хорошие, но это совсем не главное.

Оценил тогда новое качество ларинских акварелей и человек, с изобразительным искусством впрямую не связанный, но относившийся к нему пристрастно и внимательно, – философ Михаил Гефтер. В упомянутом ранее эссе «Страстное молчание», которое он в 1988 году посвятил своему другу, Михаил Яковлевич не скрывал эмоций:

Позапрошлым летом в Доме творчества на станции «Челюскинская» мы увидели, как и в былые годы, поставленные у стены только что сделанные Юрой работы. Он вернулся к тому, с чего начинал и в чем достиг вершин, – к акварели. Я не верил глазам своим. Это был не только прежний Юрий Ларин, но и в чем-то неуловимо важном превзошедший прежнего.

Позапрошлым летом в Доме творчества на станции «Челюскинская» мы увидели, как и в былые годы, поставленные у стены только что сделанные Юрой работы. Он вернулся к тому, с чего начинал и в чем достиг вершин, – к акварели. Я не верил глазам своим. Это был не только прежний Юрий Ларин, но и в чем-то неуловимо важном превзошедший прежнего.

Впоследствии Юрий Николаевич не раз говорил о том, что среднерусские пейзажи, и подмосковные в том числе, никогда не вдохновляли его в такой же степени, как южные – с горами, морем, многоцветной растительностью. Он часто раздумывал на эту тему: почему так. «Природа России наводит тоску, потому что нет колористического разнообразия», – писал он в своем болгарском дневнике 2001 года. И развивал мысль следующим образом: