Ко всему прочему, складывается впечатление, что Юрий Николаевич искренне любил стародачные подмосковные места – может быть, полубессознательно даже, в ностальгической связи с впечатлениями из раннего детства от кратовской дачи Бориса Израилевича Гусмана и «мамы Иды». Поселок возле станции «Челюскинская» был как раз из этой разновидности. Он и по сей день сохранил планировку улиц и другие признаки прежнего уклада, хотя около половины участков застроены теперь коттеджами, укрытыми за основательными заборами – кирпичными или металлическими. Невдалеке от Дома творчества семимильными шагами идет массированное высотное строительство, а экологи бьют в свой безнадежный, еле слышный набат, призывая спасти от гибели Челюскинский лес. Всё как примерно везде в ближнем Подмосковье.

За одним из глухих заборов прячется от посторонних глаз двухэтажный «Красный дом», в 1990‐е годы вдруг оказавшийся в частной собственности. А вот «Белый дом» все-таки сумел сохранить в тяжелые времена свой цеховый статус и даже приобрел после недавнего ремонта весьма опрятный вид. Учреждение теперь официально именуется Домом графики. Сюда снова приезжают художники, столичные и провинциальные; действуют печатные мастерские, проходят выставки. Правда, полноценную столовую открыть пока не могут из‐за отсутствия общепитовской лицензии, но прежний зал со столами и стульями доступен для пользования – можно или в микроволновке свою еду разогреть, или заказать с доставкой. В качестве некоего символа преемственности в столовой водружен старинный «многоуважаемый шкаф», принадлежавший когда-то Александру Герасимову.

В описываемый нами исторический период «Челюскинская» была местом еще более многолюдным, всегда под завязку наполненным художниками из разных регионов страны. Однако из воспоминаний о лете 1986-го – точнее говоря, из воспоминаний самого Ларина и тех людей, которые оказывались тогда с ним рядом, – почему-то возникает элегическое ощущение, сопряженное если не с уединенностью, то с очень узким кругом общения. Отчасти дело в том, вероятно, что Юрий Ларин, как рисовальщик, акварелист и живописец, не был связан с технологиями печатной графики (в отличие от сына Коли, который, по его словам, «научился гравировать немножко, выгравировал эмблему клуба „Динамо“ и пришил себе на майку»). Вообще-то в «Челюскинской» царил культ эстампа, и, как рассказывает Галина Ваншенкина, «перед отчетной выставкой были просто толпы, очередь к печатному станку». Ларин же к этому цеху не принадлежал и в производственный цикл никак не вовлекался. Да и жил он все-таки слегка на отшибе; к тому же, как мы знаем, богемные наклонности ему были не свойственны – тем более после тяжелейшей операции.