Ольга Максакова пришла на открытие выставки вместе со своей коллегой из института Бурденко – той самой, у которой таяло сердце при виде Юрия Николаевича. Увиденное произвело впечатление на обеих, причем поначалу не художественным содержанием даже, а общей вернисажной атмосферой:

Это был апофеоз, огромный праздник. Выставка имела грандиозный успех, проходила она в больших залах. Собрался весь тогдашний бомонд.

Это был апофеоз, огромный праздник. Выставка имела грандиозный успех, проходила она в больших залах. Собрался весь тогдашний бомонд.

От того вернисажа сохранилось некоторое количество фотографий, из которых можно понять: разделить с Лариным триумф пришли друзья и родные, их было немало – и все охотно позировали для коллективных снимков вместе с виновником торжества. Однако людей вокруг обнаруживается гораздо больше, чем тех, кто уже упоминался в нашей книге или хотя бы подразумевался, оставаясь неназванным, – просто как представитель тех кругов, не очень-то широких, о которых шла речь. В залах же ЦДХ наблюдалось подлинное столпотворение. Как бы само собой, вне зависимости от воли автора, это событие претендовало на статус модного и почти «великосветского».

На вернисаже было огромное количество народа, просто немыслимое, – рассказывает Ольга Арсеньевна. – Почти все они тогда были для меня анонимы. Про кого-то можно было лишь догадываться, что это какие-то знаковые фигуры в той среде. Когда я там увидела Юрия Николаевича, у меня возникла ассоциация с Мандельштамом: если бы Мандельштам был официально признан, то первое его выступление сделало бы его именно таким. Юра буквально порхал – с неходящей ногой, плохо работающей рукой. Это был победительный Юрий Николаевич.

На вернисаже было огромное количество народа, просто немыслимое, – рассказывает Ольга Арсеньевна. – Почти все они тогда были для меня анонимы. Про кого-то можно было лишь догадываться, что это какие-то знаковые фигуры в той среде. Когда я там увидела Юрия Николаевича, у меня возникла ассоциация с Мандельштамом: если бы Мандельштам был официально признан, то первое его выступление сделало бы его именно таким. Юра буквально порхал – с неходящей ногой, плохо работающей рукой. Это был победительный Юрий Николаевич.

Любопытно, что у Ольги Яблонской, тоже очевидицы того оживленного раута, возникло несколько иное впечатление от реакций Ларина на происходившее:

Тогда мы с ним познакомились только шапочно. Вокруг него была толпа, меня ему представили, но не уверена, что Юрий Николаевич в тот момент меня как-то идентифицировал. Он был абсолютно не публичным человеком, и эта толпа, как мне показалось, привела его в некоторую растерянность: он не очень понимал, что делать с фейерверком многолюдного к себе внимания.