С выставки делало закупки Министерство культуры, и через него довольно много работ Юрия Николаевича отправилось в разные республиканские и областные музеи. Кстати, значительная часть из тех работ должна была оказаться в Армении, именно армянские пейзажи, но они туда так и не дошли. Юрий Николаевич по этому поводу очень переживал. Сначала долго все оформлялось, потом он постоянно перезванивался, чтобы узнать о судьбе работ, но с развалом СССР вообще уже ничего выяснить было нельзя. Похоже, они так и не добрались до места назначения. Куда делись, неизвестно… А вот Русский музей покупал сам, непосредственно у автора.

Как было дело в случае с Русским музеем, хорошо помнит Наталья Козырева:

Возвратившись в Ленинград, я рассказала об этой выставке коллегам, и мы решили позвонить Юрию Николаевичу, чтобы спросить, не захочет ли он что-то передать нам в музей. Потом я еще раз приехала в Москву, мы снова встретились. Обычно, когда я бываю на выставках, то записываю сведения о работах, которые мне особенно понравились – не зависимо от того, будут ли эти записи как-то связаны потом с музеем или нет. И вот по этим записям мы с Юрием Николаевичем что-то отобрали. Тогда мы еще покупали, в конце 1980‐х оставались такие возможности. Большие сложности с закупками начались в конце 1990‐х и особенно в 2000‐е, когда совсем эти возможности перекрыли. А тогда, в 1989‐м, мы приобрели у Юрия Николаевича ряд его акварелей. Он был очень обрадован, потому что Третьяковка, например, не очень стремилась у него что-то приобретать.

Возвратившись в Ленинград, я рассказала об этой выставке коллегам, и мы решили позвонить Юрию Николаевичу, чтобы спросить, не захочет ли он что-то передать нам в музей. Потом я еще раз приехала в Москву, мы снова встретились. Обычно, когда я бываю на выставках, то записываю сведения о работах, которые мне особенно понравились – не зависимо от того, будут ли эти записи как-то связаны потом с музеем или нет. И вот по этим записям мы с Юрием Николаевичем что-то отобрали. Тогда мы еще покупали, в конце 1980‐х оставались такие возможности. Большие сложности с закупками начались в конце 1990‐х и особенно в 2000‐е, когда совсем эти возможности перекрыли. А тогда, в 1989‐м, мы приобрели у Юрия Николаевича ряд его акварелей. Он был очень обрадован, потому что Третьяковка, например, не очень стремилась у него что-то приобретать.

Да, и еще про один сюжетный поворот в связи с ларинской выставкой в ЦДХ хотелось бы упомянуть. Примерно через полмесяца после открытия, уже в марте, она обрела чрезвычайно приятное и лестное соседство – в ближайших залах, буквально в двух шагах, расположилась ретроспектива живописи и графики знаменитого Джорджо Моранди. В советское время творчество «болонского затворника» особо не пропагандировалось, но и не запрещалось, а начиная с 1960‐х две его работы, оказавшиеся после разгрома московского Музея нового западного искусства в коллекции Эрмитажа, иногда даже фигурировали на разных выставках. Там их заприметили те, кого можно было бы назвать взыскующими художниками-станковистами (уж не авангардистами точно), и Моранди вошел в число их неофициальных кумиров. Юрий Ларин его работы, безусловно, знал и ценил, но главным образом «заочно», как и другие «левомосховцы», – по репродукциям в иностранных альбомах. И вот теперь вдруг такое сногсшибательное соседство! Оно, кстати, не вполне даже предсказуемым образом придало дополнительный вес фигуре Юрия Николаевича в глазах коллег. Уже гораздо позднее, в 1990‐х и 2000‐х, автору этих строк доводилось слышать от того или иного художника: «А, это тот Ларин, у которого выставка была одновременно с Моранди!» По интонациям ощущалось, что соседство с Моранди для них как-то более значимо, чем, скажем, родство с Бухариным.