По вдохновению этому он за время болезни сильно истосковался. Настолько, что уже в 1990 году начал подбивать жену отправиться вдвоем в старый добрый Звейниекциемс – тот самый поселок на берегу Рижского залива, с которым у него было связано множество воспоминаний. И Ольга Максакова согласилась, хотя осознавала, что «даже такая поездка была все еще авантюрой»: «Мы оба опасались эпилептических приступов, которые могли застать в любое время и в любом месте. Так что в одиночку он далеко от дома не отходил». Юрий Николаевич там не столько работал – хотя все равно работал, конечно, – сколько проживал заново былые впечатления и вспоминал некогда изученную топографию. Вместе они обошли пешком почти все маршруты, знакомые Ларину по первой половине 1980‐х. Ольга Арсеньевна так и сформулировала: «Поехали мы скорее для того, чтобы он в своей памяти все это воскресил».

Трехнедельная поездка в Латвию сыграла роль триггера: после нее Юрий Николаевич стал все чаще заводить разговоры о Юге. Пока еще не о каком-то экзотическом, заграничном, а о своем, проверенном и давно любимом. Через год, в сентябре 1991-го, они с Ольгой отправились в абхазский поселок Гульрипш, расположенный недалеко от Сухуми, – в знаменитые писательские места, с дачами и санаториями. Ольга Арсеньевна рассказывает, что, несмотря на бархатный сезон, в Доме творчества «Литературной газеты», где они обосновались, постояльцев оказалось совсем мало: времена были неспокойные и в стране в целом, и в Абхазии в особенности. «Поселили нас в хорошем номере, но еды не было никакой», – вспоминает Максакова. Хотя для Ларина, по ее словам, бытовые подробности совершенно меркли на фоне захлестывающих эмоций: «Когда мы приехали, Юра заплакал, повторяя: „Запах, запах Юга“ – для него это было потрясающим переживанием».

Далась им эта южная экспедиция, впрочем, нелегко. Не из‐за бескормицы, конечно, а в силу самочувствия Юрия Николаевича.

Он там сразу простудился: кашлял, поднялась температура, – свидетельствует Ольга Максакова. – Но при первой возможности работал. И говорил, что каждый день должен писать две акварели. Это было его правило, которое он всегда соблюдал до болезни – и здесь тоже. Когда не получалось, возникали угрызения по этому поводу. Довольно много мы там ходили, он ухитрился сделать массу набросков. Те места – морские, кавказские, – он знал и хорошо чувствовал.

Он там сразу простудился: кашлял, поднялась температура, – свидетельствует Ольга Максакова. – Но при первой возможности работал. И говорил, что каждый день должен писать две акварели. Это было его правило, которое он всегда соблюдал до болезни – и здесь тоже. Когда не получалось, возникали угрызения по этому поводу. Довольно много мы там ходили, он ухитрился сделать массу набросков. Те места – морские, кавказские, – он знал и хорошо чувствовал.