Несмотря на буколическую атмосферу, Ларин приноровился к местному пейзажу далеко не сразу. Хотя ему понравился царивший здесь пресловутый немецкий порядок, ordnung, признаков которого он на родине не встречал отродясь – не то что в провинции, но и в столицах. В 1992 году контраст этот казался особенно выразительным: то, чему при дееспособной советской власти хоть как-то, частично и к празднику, все же удавалось придать относительно приличный вид, теперь на глазах приходило в упадок. А тут – ровные дороги, аккуратные домики без заборов, чистые мостовые, подстриженные газоны, ухоженные поля… Однако с ландшафтом и колоритом роман у него поначалу не складывался. Особенно угнетала однородная зелень растительности: Ларин привык искать оттенки цвета, которые в окрестностях Лангенбройха не слишком распространены, как выяснилось. По собственному его выражению, он «ощущал недостаточную цветовую мощь этого места».

Преодолевать возникшее отчуждение в какой-то мере помогло расширение географии – сотрудники фонда Бёлля то и дело сами предлагали совершать выезды по окрестностям, подкрепляя советы автотранспортом. Под конец отведенного срока стипендиату с супругой даже устроили недельный пансион в Лойтесдорфе, городке на берегу уже не Рура, а Рейна. Вышло романтично: Ларин с Максаковой поселились в старинном доме, в цокольном этаже VI века постройки, и спали на кровати под балдахином. (Правда, Юрий Николаевич там простудился, и еще неделю пришлось пожить в Бонне у врача, который по просьбе фонда предоставил для пациента отдельную маленькую квартиру.) Так или иначе, автомобильные поездки и пешие прогулки способствовали тому, что художник сумел примирить себя с окружающей действительностью. Зелень не стала менее зеленой, но обнаружились иные градации пейзажа, по-своему привлекательные.

Жизнь постояльцев на даче Бёлля была устроена таким образом, что каждый мог варьировать свою включенность в тамошний микросоциум – от полного уединения, если возникала в том нужда, до почти беспрерывного общения с теми, кто готов был это общение поддерживать. Преобладал, разумеется, промежуточный вариант: все занимались собственным делом, но время от времени, обычно по вечерам, коммуницировали с соседями.

У нас постоянно сменялся круг общения; люди уезжали, люди приезжали – это была отдельная радость, – вспоминает Ольга Максакова. – В какой-то момент подобралась компания – художник Давид Боровский с женой, философ Владимир Кантор, который тогда как раз работал над одним из своих романов, венгерский историк культуры Иштван Рат-Вег. Общение у них получалось исключительно интересное. Иногда и я засиживалась с ними, слушала с удовольствием и отмечала про себя, что логические умозаключения Юрия Николаевича ничуть не уступают тому, что говорят его собеседники – эти вот титаны мысли. Они внимали, а я особенно гордилась им в такие моменты.