Это если говорить про установку, концепцию, а на практике дело в то время, в начале 1990‐х, происходило примерно так, как описала Ольга Максакова:

Вернувшись в Москву, он на следующий день помчался в мастерскую. С материалами в ту пору было неважно: подрамники надо было заказывать, покупать холст на Масловке. Но, к счастью, незадолго до поездки его добрая приятельница Нина Ростиславовна Сидорова, работавшая в МОСХе, подарила несколько списанных холстов с аляповатыми изображениями не то вождей, не то строек коммунизма. Поверх такого холста Юрий Николаевич и написал свой зачарованный тополь.

Вернувшись в Москву, он на следующий день помчался в мастерскую. С материалами в ту пору было неважно: подрамники надо было заказывать, покупать холст на Масловке. Но, к счастью, незадолго до поездки его добрая приятельница Нина Ростиславовна Сидорова, работавшая в МОСХе, подарила несколько списанных холстов с аляповатыми изображениями не то вождей, не то строек коммунизма. Поверх такого холста Юрий Николаевич и написал свой зачарованный тополь.

Сам Ларин в одном из интервью высказался следующим образом:

В этой картине можно свободно дышать, то есть не поперхнуться при вздохе. Просто небо, земля, белое дерево.

В этой картине можно свободно дышать, то есть не поперхнуться при вздохе. Просто небо, земля, белое дерево.

Меньше чем через год после той поездки межэтнический конфликт в Абхазии перерос в настоящую войну. Многие местные здравницы и дома творчества подверглись разрушениям, другие же выбыли из строя по причине запустения и разорения. Впрочем, в Абхазию, теперь уже в Гагру, Ларин с Максаковой все-таки вернулись еще раз, в 1999‐м, почти сразу после установления в непризнанной республике зыбкого и недолговечного мира. Притяжение тамошней природы по-настоящему так и не отпускало Юрия Николаевича до конца дней, что известно из его высказываний и дневниковых записей; тем не менее, с конца девяностых на черноморском побережье Кавказа он больше не бывал.

Как видим, постепенное возобновление поездок «за вдохновением» началось со старых, более или менее знакомых маршрутов, но уже следующим пунктом назначения оказалась самая что ни на есть заграница, прежде недоступная. Кроме того эпизода из середины 1960‐х, когда инженер-гидротехник Юрий Ларин полулегально, «в связи с производственной необходимостью», на короткое время пересек реку Прут, отделявшую территорию СССР от Румынии, других выездов за пределы страны в его биографии не случалось. Скорее всего, он даже и не пытался получить загранпаспорт, не без оснований придерживаясь тактики «не буди лихо, пока оно тихо». Однако уже настала совсем другая жизнь. И вроде бы две предыдущие «разведки боем», при всех затаенных беспокойствах жены насчет его здоровья, все же позволяли надеяться на оптимистичные сценарии. Ольга Арсеньевна в наших с ней беседах не раз подчеркивала, что при отсутствии жестких противопоказаний обычно старалась поддерживать в Юрии Николаевиче тягу к путешествиям – осознавая, насколько они для него важны. К сожалению, объективная клиническая картина способствовала этому не всегда. Но в 1992‐м не возникло причин проявлять чрезмерную осторожность, и в июне они отправились к берегам Рейна и Рура – Ларин в качестве стипендиата фонда Генриха Бёлля, а Максакова в статусе жены.