Уже как секретарь-корреспондент генерального совета для Германии, Маркс не мог уклониться от ответа на вопрос, который ставил ему представитель рабочих в парламенте, избранный крупным промышленным округом. Но Маркс вообще существенно изменил свой взгляд на деятельность Швейцера. Хотя он следил за нею лишь издали, но видел, с каким «безусловным пониманием и энергией» Швейцер выступает в рабочем движении; на заседаниях генерального совета Маркс говорил о нем как о человеке своей партии, не упоминая никогда о пунктах разногласия.

Такие пункты разногласия продолжали существовать по-прежнему. Маркс и Энгельс не преодолели даже личного недоверия к Швейцеру; хотя они более не подозревали его в сношениях с Бисмарком, но полагали, что его сближение с Марксом имеет целью взять верх над Либкнехтом; они не могли отделаться от мысли, что общегерманский рабочий союз — «секта» и Швейцер прежде всего желает иметь «свое собственное рабочее движение». Но все же они признавали, что политика Швейцера гораздо более обдуманная, чем политика Либкнехта.

Маркс считал Швейцера, безусловно, самым интеллигентным и самым энергичным из всех тогдашних руководителей рабочего движения в Германии и полагал, что только благодаря ему Либкнехт вынужден был вспомнить, что существует независимое от мелкобуржуазного демократического движения рабочее движение. Таково же было и мнение Энгельса; он говорил, что «этот малый» гораздо яснее, чем все другие, представляет себе общее политическое положение и отношение к другим партиям и лучше излагает свои мысли. «Он назвал все старые партии, враждебные нам, однородной реакционной массой, говоря, что различия между отдельными течениями едва ли имеют какое-либо значение. Хотя он признает, что 1866 г. и его последствия разрушили крапивное царство, расшатали принцип легитимитета, сокрушили реакцию и подняли народ, но вместе с тем он выступает — теперь — и против других последствий, как податной гнет и т. п., и держится по отношению к Бисмарку гораздо „корректнее“, как говорят берлинцы, чем, например, Либкнехт по отношению к бывшим владетельным князьям». В другом случае Энгельс сказал о тактике Либкнехта, что ему до смерти надоели еженедельные наставления о том, что «нельзя делать революцию до тех пор, пока союзный сейм не восстановит слепого вельфа и честного гессенского курфюрста и жестоко, но справедливо не отомстит безбожному Бисмарку». Это было сказано в раздражении и с некоторым преувеличением, но заключало и много правды.

Маркс говорил позднее, что до того верили, будто христианское мифотворчество в эпоху Римской империи было возможным только потому, что не было книгопечатания. На самом деле происходит как раз обратное. Пресса и телеграф, в одно мгновение распространяющие по всему свету свои выдумки, фабрикуют гораздо более мифов (а буржуазное стадо верит им и распространяет эти выдумки) в один день, чем прежде возникало в течение целого столетия. Особенно убедительным примером этого является сказка, в которую в течение десятилетий верили — и притом не только буржуазное стадо, — будто Швейцер хотел предать рабочее движение Бисмарку, и уже только потом Либкнехт и Бебель вновь дали ему надлежащий ход.