На могиле Женни Маркс говорил Энгельс. Он восхвалял ее как верную подругу своего мужа и закончил свою речь следующими словами: «Мне не приходится говорить о ее личных качествах. Ее друзья знают ее и не забудут. Если была когда-либо женщина, которая считала своим величайшим счастьем давать счастье другим, то этой женщиной была она».

Последний год

Последний год

Маркс пережил свою жену на пятнадцать месяцев. Но его жизнь была все это время лишь «медленным умиранием», и Энгельс был прав, когда говорил в день смерти жены Маркса: «Мавр также умер».

Так как оба друга большею частью находились в разлуке в этот короткий период времени, то их переписка разгорелась последней вспышкой. Этот последний год жизни Маркса протекал в мрачном величии; его спокойствие нарушалось лишь отдельными болезненными ощущениями, среди которых погибал его мощный дух от неумолимого человеческого рока.

Его приковывала еще к жизни лишь необходимость посвятить свои последние силы тому делу, которому отдана была вся его жизнь. «Я вышел, — писал он Зорге 15 декабря 1881 г., — из своей последней болезни вдвойне искалеченным: нравственно, вследствие смерти моей жены, и физически, потому что осталось утолщение грудной плевры и значительная раздражимость дыхательных путей. Мне придется потерять еще несколько времени на всяческие маневры для восстановления здоровья». Это время продолжалось до самого дня смерти, так как все попытки восстановить его здоровье оказались тщетными.

Врачи послали его сначала в Вентнор на острове Уайт, а затем в Алжир. Он прибыл туда 20 февраля 1882 г., но вследствие холодного переезда опять схватил в пути воспаление легких. К несчастью, эта зима и весна в Алжире были более дождливы и суровы, чем когда-либо. Не лучшие результаты получились и в Монте-Карло, куда Маркс переселился 2 мая; он приехал после сырого и холодного переезда с простудой, и там все время упорно стояла дурная погода.

Его состояние здоровья улучшилось только тогда, когда он поселился в Аржантейле у супругов Лонге. Этому немало способствовала жизнь в семье, и, кроме того, Маркс с успехом лечился от застарелого бронхита серными источниками соседнего Энгьена. Его состояние здоровья улучшило потом и шестинедельное пребывание в Вэвэ на Женевском озере, куда он поехал затем с дочерью Лаурой. Когда он в сентябре вернулся в Лондон, то выглядел очень бодрым и часто поднимался без труда с Энгельсом на Гэмпстедский холм, расположенный футов на триста выше дома, где он жил.

Маркс собирался снова приняться за свои работы, так как врачи позволили ему провести зиму, правда, не в самом Лондоне, но в одном из южных английских приморских городов. Когда начались ноябрьские туманы, он отправился в Вентнор, но там, как весною в Алжире и Монте-Карло, оказались туманы и сырость. Он снова простудился, и вместо укрепляющего движения на свежем воздухе ему пришлось сидеть взаперти дома. О научных занятиях нечего было и думать, хотя Маркс проявлял еще живой интерес к научным открытиям, даже таким, которые выходили из более тесного круга его работ, как, например, к опытам Депрэ на мюнхенской электрической выставке. В общем, в его письмах обнаруживалось подавленное и унылое настроение. Когда в молодой рабочей партии Франции стали проявляться неизбежные детские болезни, он был не удовлетворен изложением его мыслей его зятьями: «Лонге говорил как последний прудонист, а Лафарг — как последний бакунист, черт бы их побрал». Тогда именно у него вырвалось то крылатое слово, за которое так ухватились потом все филистеры, — что сам он, во всяком случае, не марксист.