а тверди, чьто не толко iхъ, i свою работу отдаютъ. Толко конечьно учини миръ: зело, зело нужно. О протчѣмъ писалъ Ѳедоръ Алексеевич»[589]. Это письмо, однако, отправлено не было, как это видно из пометы на нем, сделанной рукой Ф. А. Головина: «Письмо, которое изволил великий государь писать к Емельяну Украинцеву, надобно изодрать»[590]. Оно все же интересно как свидетельство о том, в какой мере Петр готов был идти на уступки. Было отправлено другое письмо через находившегося тогда в Москве гетмана И. С. Мазепу, который должен был переслать его Украинцеву со своим человеком[591]. Гетманский канцелярист Иван Черныш выехал с этим письмом из Москвы 20 февраля и прибыл в Константинополь 22 апреля. Украинцев, уведомляя 28 апреля о получении, описывает это письмо так: Иван Черныш «привез твою великого государя милостивую грамоту или писание с приписанием руки твоея государские», т. е. только с собственноручной подписью или какой-то припиской Петра. Совпадало ли содержание этого отправленного в Константинополь письма с неотправленным собственноручным или отличалось от него, и если отличалось, то в какой мере, неизвестно. Думать надо, что если оба письма и не были совсем тождественными, то, во всяком случае, в отправленном письме речь шла о тех же уступках, что и в собственноручном проекте[592]. Однако время шло, а от Украинцева или не приходило вестей, или пришли реляции, не содержавшие ответа на главный вопрос о мире. «Зело жаль, — пишет Ф. А. Головин Петру из Москвы 25 февраля, — что ведомости нет от Емильяна». — «Отъ Емельяна вѣдамость есьть, — отвечает ему Петр, — только ни с чемъ; а ждать какъ по Жерлове будетъ», т. е. следует ждать, какие будут известия в ответ на инструкции, отправленные с Жерловым. Видимо, Петр находится в нетерпеливом ожидании вестей и, только что приехавши в Воронеж, готов тотчас же по получении известия о мире лететь в Москву. «По нынешним вестям не изволишь ли сам быть?» — спрашивает его Головин в тех же докладных статьях, посланных в Воронеж. «По разсухе немедь-ленно буду, а зимою дѣлать уже нечево; а съверхъ того посмотрю iзъ будущихъ почътъ: естли зело будетъ съчаслива, тотчасъ буду»[593].

Горя нетерпением начать войну со шведами, Петр в Воронеже внимательно следит за военными действиями союзника. По договору с Августом II, заключенному в Москве 11 ноября 1699 г. через Карловича, Август обязывался начать войну тотчас же по заключении союза и вторгнуться в Лифляндию с находившимися в пределах Литвы и в Курляндии саксонскими войсками. Карлович, а вслед за ним и представленный им царю находившийся в его свите под чужим именем Паткуль, посвятили Петра в план внезапного захвата Риги и сообщили ему, что в Риге среди жителей подготовлен заговор с целью сдать город и что саксонские войска числом до 7000, сосредоточенные в пограничных с Лифляндией местностях всего в 10 милях от Риги, незаметно перейдут границу, приблизятся к Риге и захватят ее врасплох в самый праздник Рождества Христова. Не теряя времени, 27 ноября, вскоре же по заключении договора, Карлович отправился из Москвы к саксонским войскам, чтобы привести этот план в действие. «Он мне сообщил под большим секретом, — доносил в Копенгаген Гейнс, — что он надеется вернуться сюда через 6–8 недель после удара, который замышляют на Ригу. Ваше величество можете ожидать о том известий через 12–15 дней после Рождества. Если этот удар не удастся, это будет большим несчастием для будущего, но меня уверяют, что все заранее хорошо слажено и надо ожидать исхода»[594].