С этим письмом Трубецкого от 29 сентября случилось именно то, чего он постоянно так боялся и ради чего он обыкновенно дублировал свои письма: оно пропало в дороге. Оно, равно как и собственноручное письмо курфюрста к Петру, было отправлено с Францем Вейде и Афанасием Темиревым, которые в Польше, не доезжая Гродна, милях в 10 от курфюрстской границы, «в зеленой пуще в лесу» подверглись нападению разбойников, были ранены и ограблены, причем вместе с их имуществом отобраны были у них и врученные им письма. Они вернулись в Кенигсберг, где нашли фон Принцена, ехавшего уже послом в Москву, и он оказал им помощь, дав им взаймы 200 талеров. Отсюда они уведомили о происшедшем Трубецкого, который выслал им копию со своего письма к Головину от 29 сентября. Этот список все же попал к адресату, но уже очень поздно. Темирев доставил его Головину только 28 декабря. Впрочем, в этом опоздании не было большой беды, так как Головиным своевременно, 4 ноября, под Нарвою было получено письмо Трубецкого от 24 сентября[775].

Обещанная Принценом аудиенция Трубецкому у курфюрста «на предбудущей неделе» состоялась 4 октября в Розентале. О ней Трубецкой доносил Головину в письмах от 5 и от 8 октября. «Государь мой милостивый Федор Алексеевичь, — пишет он в последнем из этих писем, от 8 октября, — здравствуй на многие лета! Письмо от милости твоей, писанное тайною азбукою, о котором я прежде сего к милости твоей писал с Францом Вейдом, до меня дошло чрез Принца сентября в 26 день. И я получил видеть курфирстское пресветлейшество в Розентале, от Берлина миля и четверть, нынешнего октября в 4 день, и по тому письму я доносил курфирстскому пресветлейшеству о всем подлинно, как в том письме написано, только не доносил о короле датском, а для чего, о том я писал милости твоей с Францом Вейдом. И курфирстская пресветлость, выслушав, мне изволил сказать, что я-де пребываю и ныне при прежнем своем слове и что-де я его царскому величеству обещал, то делать рад. А чтобы-де нападение учинить на корону Свейскую ныне вскоре, как желает его царское величество, и того-де мне учинить невозможно. Мочно то рассудить, что когда было мне возможно (т. е. в 1697 г.), тогда я и сам желал; но тогда-де было невозможно его царскому величеству. И я-де в то время сумнения на его царское величество не имел. Но и королю польскому его царское величество не помог в то время, когда король польский в то вступил того же ради, что было его царскому величеству невозможно ж. А ныне приспело и самому мне такое время, что мне ныне вскоре невозможно ни по которому образу того учинить. А что-де его царское величество сумнение полагает на меня в том и чает, что будто мне ныне вскоре возможно зачать войну, и о том-де его царскому величеству так не известно, что мне. И надежду-де имею в том, что когда его царское величество уведает подлинно о том о всем, за чем-де мне вскоре ныне по воле его учинить невозможно, и тогда-де его царское величество обо мне сумнения иметь не будет. И на нынешних-де днях для сего пошлю нарочно чрезвычайного своего посланника Принца и прикажу-де с ним обо всем. И он-де его царскому величеству донесет о всем подлинно». Трубецкой просит далее о докладе слов курфюрста государю и сообщает сведения о приготовлениях Принцена к отъезду. «А на почте нынешняго октября в 5 день о всем вышеписанном писал к милости твоей слово в слово. А ныне пишу в другой ряд того ради, опасаясь, чтобы то не утерялось. И я прошу у тебя милости, государь мой Федор Алексеевичь, ежели то мое письмо до рук вашей милости не дошло, пожалуй, донеси о всем вышеписанном всемилостивейшему нашему государю. Еще тебе, государю моему, известную: нынешняго дня Принц отпустил обоз свой, а сам поедет к великому государю для вышепомянутого дела нынешняго ж октября в 12 день. Да он же, Принц, с приезду моего и до сего дня, памятуя к себе милость великого государя, ко мне поступает зело любезно. А милость великого государя к себе непространно прославляет и обещается ему, великому государю, служить и радеть во весь свой живот ото всего своего сердца. Раб твой Юшка Трубецкой челом бью. Из Берлина, октября в 8 день 1700»[776]. Из этого письма видно, что Трубецкой, как он писал к Головину, не делал представления о помощи датскому королю, так как считал такое представление запоздалым, и что курфюрст непоколебимо оставался при своем решении не вступать в войну, находя момент для такого вступления в высшей степени неудобным. Может быть, чтобы сообщить в Москву что-нибудь утешительное, Трубецкой от 19 октября писал о намерении курфюрста предотвратить нападение шведов на Саксонию и о сосредоточении им войск на шведской границе[777]. Но такое утешение уже запоздало: письмо это было получено Головиным «в пути 23 ноября», т. е. при возвращении из-под Нарвы после разгрома. В следующем письме, отправленном в начале ноября, Трубецкой рассказывает о происшествии с Вейде и Темиревым в дороге и о тех шагах, которые он предпринял для того, чтобы восстановить отправленное с ними и отнятое разбойниками собственноручное письмо курфюрста.