Я совершенно раздавлен произошедшим. Не помогают попытки убеждать себя, что это единичные события, что все, может быть, успокоится. В то же время я не имею ни малейшего представления, что нужно делать для того, чтобы не возвращаться в Польшу – куда мне пойти, кому сказать, что я не хочу возвращаться с группой? У меня нет паспорта, мой единственный документ – студенческий билет. Что ж, надо возвращаться в Польшу, решаю я со странным облегчением, ничего нельзя сделать.

Но Нина так не считает.

Ей, должно быть, известно, что происходит между мной и Будиль. Она ведет себя довольно сдержанно, но разговора не начинает, я тоже не вижу причин обсуждать с ней эту историю. Она притворяется, что мои отношения с Будиль ее не касаются. Мы встречаемся. Правда, не так часто, как раньше – я почти не бываю в общежитии и вижу ее редко.

Но теперь она сама находит возможность поговорить наедине. Она рассказывает мне, какие возможности уже испробовала, чтобы не возвращаться в Польшу. Потом, помедлив, говорит, что брат и Анеля пока в Польше, и она не уверена, что Рудольф решил уехать. Единственное, на что она надеется, что в возникшей ситуации брат последует за ней, если ей удастся найти страну, куда он сможет приехать.

Пока я убеждал себя, что ничего не могу сделать, Нина дозвонилась в Америку, где у нее много родных со стороны матери, перед войной она долго гостила в Нью-Йорке и Филадельфии и прекрасно с ними знакома. Она сходила в американский консулат в Копенгагене, где ей сказали, что у нее хорошие шансы получить визу в США, но оформить необходимые документы за тот короткий срок, что ей остался в Дании, не удастся. Она рассказывает о своих знакомых в Швеции. Один из них – Виктор, с другим я никогда не встречался, его зовут Митек Тауман. Нина спрашивает, не хочу ли я попытаться остаться на Западе.

Ее целеустремленность и изобретательность меня просто завораживают, в то же время я подсознательно чувствую раздражение. Мне не хочется пробуждаться от сладкого сна. Но страх перед возвращением в Польшу, любопытство, а может быть, и растущая симпатия к Нине перевешивают. И я поступаю, как всегда – пытаюсь сохранить пути к отступлению. Я говорю Нине, что хочу попытаться, но еще окончательно не решил.

Поэтому, когда Нина, улучив момент на экскурсии, начинает разговор с самим ректором, знаменитым математиком профессором Харальдом Бором – братом Нобелевского лауреата по физике Нильса Бора – я тоже принимаю в нем участие. Нина рассказывает, что происходит в Польше и спрашивает – скромно, но настойчиво – не может ли он дать нам дельный совет. Харальд Бор говорит, что в Дании мы не можем остаться – это мы и так знали, но он объясняет почему. Датское правительство решило пока не принимать беженцев. Решение это направлено против немцев, пытающихся покинуть Германию сухопутным путем, многие из них, возможно, хотят скрыться от судов над военными преступниками, эти суды сейчас идут по всей Германии. К сожалению, от этих мер страдают и те, кто не должен бы был страдать. Мы стоим на морском берегу в Скодсборге, к северу от Копенгагена. Бор смотрит на море и тихо говорит: «Вон там, за проливом – Швеция. Это очень близко, и там нет этих запретов. Швеция принимает беженцев». Это очень трогательно с его стороны, но, к сожалению, он не говорит, как мы можем попасть в Швецию.