Утром я говорю ей, что вечером прийти не смогу.

И все же Хеленка уговорила Нину: мы должны попрощаться с профессором Беером. Я считаю, что это опрометчиво – как раз именно ему мы ничего не должны говорить, у него могут быть большие неприятности, если станет известно, что он знал и не вмешался. Но если Хеленка что-нибудь решила, отговорить ее невозможно, любые аргументы бессмысленны. Она просто их не слушает.

Сравнительно молодой, но уже известный в Польше профессор-эндокринолог Беер принимает нас в своей комнате в общежитии. Он очень худой, с усами, заметно лысеет. Я поражен, что он даже не делает попытки отговорить нас, наоборот, говорит, что мы поступаем правильно. Он даже не спрашивает о подробностях побега – впрочем, мы и так договорились ничего ему об этом не говорить. Беер желает нам удачи и рассказывает без тени горечи, что некоторые студенты уже сбежали в Англию.

Он мужественный человек, профессор Беер, и он докажет это в дальнейшем. Его бесстрашное поведение и открытая критика советских научных методов и высоких польских чиновников сделали для него невозможным дальнейшее пребывание в Польше. Нина и я посетили его много лет спустя в его квартире в Тель-Авиве, поскольку Беер был еврей и через несколько лет после нашей поездки поселился в Израиле. Но это был уже не тот веселый и открытый человек, которого мы запомнили. Он выглядел усталым и грустным. Не похоже было, что он доволен жизнью, хотя он и получил профессуру в тель-авивском университете на кафедре экспериментальной эндокринологии. Наверное, он был уже не в том возрасте, чтобы его глубоко связанные с польской культурой корни могли вновь дать побеги в новой стране, даже если эта страна – Израиль.

Наше морское путешествие от заброшенных мостков под Ведбеком, к северу от Копенгагена до такого же пустынного причала недалеко от Ландскруны проходит совершенно спокойно. Никто, казалось, даже не обратил на нас внимания. Два датских рыбака, хозяева баркаса, не перебросились с нами ни словом. Только когда мы уже сошли с катера, они попрощались и указали дорогу на железнодорожную станцию в Ландскруне. После этого они поспешили взять курс назад. У нас почти четыре часа до ночного поезда, чтобы осмотреться в новой стране.

Дания выглядела хорошо организованной и мало пострадавшей от войны страной. Но здесь, в Швеции, нас буквально подавляет изобилие, витрины магазинов завалены товарами, платьями и костюмами из таких тканей, которых мы никогда не видели или забыли, что они существуют.

На выданные мне двумя еврейскими юношами на причале деньги я покупаю банан и апельсин, для меня это экзотические фрукты, я их пробовал последний раз, когда мне было четырнадцать лет, в давно исчезнувшем мире – до войны. Мы приходим на вокзал заранее, чтобы не пропустить поезд на Стокгольм.