Споры Шая Агнона, Залмана Шазара и Гершома Шалома приводят ее в сильнейшее волнение. Объяснения профессора строят целые этажи в новой главе ее повествования: диалектически развивается связь между верой Шабтая Цви и религиозным нигилизмом франкизма, к теории, сотрясающей иудейскую душу тем, что «отмена Торы – ее осуществление», и от позиции религиозного нигилизма до самих источников религии – переход к миру просвещения. Изменения, которые произошли позднее в еврейском народе, позволили внешним факторам, пробившим стены иудаизма, воспринять новшества. В конце эпохи Ренессанса евреи, которые не смогли замкнуться в узком пространстве иудаизма, тайно занялись алхимией.

Последователи франкизма приняли крещение. Опередили их Шабтай Цви и несколько его последователей, которые приняли ислам. Наоми помнит слова профессора Гершома Шалома: «большой скачок сделал иудаизм со времени каббалистического учения Ари до превращения национального мифа в общественную силу, вызванную возникновением новых исторических условий, привнесенных определенными личностями. В диаспоре происходит диалектическая революция с появлением Шабтая Цви и его движения. Освобождение превращается в реальность. Еврейский народ в изгнании придал реальный образ своим стремлениям к освобождению. Шабтай Цви признан ведущим к освобождению, и его деятельность ведома Божественной силой. Так что начало деятельности Шабтая Цви и его приверженцев возникло как положительное явление, – приход верующих к освобождению, перешедший в свою противоположность. Разочарование в том, что пророчество не осуществилось, привело верующих в Мессию к абсолютному нигилизму. Пророчество Шабтая Цви и его идеологии потерпело сокрушительное поражение, ибо осталось лишь, как мечта. Понятие гетто не исчезло. Его крушение было неизбежным. И движение Шабтая Цви, до перехода в другую веру, считается религиозным движением в среде иудаизма».

Наоми приходит к выводу, что в романе следует описать сионистское движение только как движение национальное. И путь к новой стране, к стране праотцев – это личное освобождение каждого. И, согласно Гершому Шалому, эти идеи реализуются в обществе. Но этого ей недостаточно. Она о многим говорит со своей ученой подругой Ривкой Шац.

Своему герою – Нахману Финдлингу – Наоми припишет историю иерусалимского последователя франкизма и всю историю франкизма, рассказанную ей Залманом Шазаром. Этим именем она решила увековечить память семейства мужа ее сестры Ильзе – Германа. Корни Нахмана – в движении Шабтая Цви и франкизма, и тяжесть прошлого витает над ним.