Товарищи, тот, кто проповедует от имени великой морали об исправлении человеческого общества, должен быть сам, и в первую очередь, человеком морали. Его должны вести внутренняя дисциплина и власть именем революции, которые усиливают в нем веру в честность и самостоятельность его мнения, и личную ответственность за свои поступки. Если мы убили, мы должны всей силой заклеймить убийство, даже если это политическое убийство может опозорить партию. Если мы совершили непотребное во имя великой идеи, мы должны сами себя осудить. Если мы так не делаем, мы воспитываем человека, который ничем не отличается своими личными качествами от тех, которые устанавливают над нашей страной «власть тьмы». Мы пошли к самым низким слоям, собрали их из переулков, трактиров, темных домов, и более чем учить их любить новый мир, учили их ненавидеть мир старый. Ненавидеть! Разве в этом состоит гуманность, что нечеловеческие условия их существования воспринимаются нами в классовом смысле, как революционная сила…

Благодаря нашей ошибке, мы приведем Гитлера к власти. Правда, в том, что мы годами действовали по указке извне. Обслуживали интересы чужой страны. И хотя она является страной пролетариата, оковы дисциплины, которые она наложила на нас, сделали нас слепыми к внутренним диктатам нашей страны. Товарищи, вы полагаете, что можно дать возможность Гитлеру прийти к власти, и он тут же сойдет, и придет наш черед? Если это так, вы не ощущаете дух эпохи, и не знаете народной души, которую сами воспитали. Наш проигрыш будет тотальным, и цена его не подается расчету.

Эрвин обвинил товарищей по партии в том, что они слепо подчиняются воле Москвы. Он даже осмелился предложить сотрудничество с социал-демократической партией. Коммунистическая партия решила послать его в Москву, чтобы он отчитался перед руководством Коминтерна. Товарищи ясно осознавали, что оттуда он никогда не вернется. Курт, его друг, единственный, кто был готов ему помочь, промолчал. Он хотел сказать, что Эрвина уже не спасти, как не спасти германский народ.

Лейтмотив ужаса и жестокости проходит красной нитью. Вот Курт рассказывает о своем отце, ветеринаре, закипавшем от гнева и скандалящем по любому поводу. Жестокость он старался привить и сыну. Курт так и не решился вышвырнуть из дома заформалиненного двухголового теленка. Он мучил и свою жену, Ирму.

Израиль пытается добиться от Наоми расшифровки ее символов. Вот, например, канарейка. Она объясняет, что канарейки были очень модны в Германии двадцатых-тридцатых годов. Почти в каждом окне стояла клетка с канарейкой. Сбежавшая от больной старухи канарейка, взята Наоми, как антитеза затискиваемой в клетку Германии. Птичка может далеко улететь, исчезнуть, и вообще не вернуться. Она рассказывает мужу, что в детстве голоса в доме все время звали ее закрыть окна, ибо канарейка только и думает, как бы сбежать. Маленькая птичка, с трудом привыкшая к дому, отыскивает каждое самое узкое отверстие, чтобы расправить крылья и улететь из плена.