Поступило сообщение, будто от префекта полиции Парижа потребовали отменить следующее представление «Фавна» как «непристойное». Новость ураганом пронеслась по городу, повергнув всех в состояние крайнего волнения…

С невероятной быстротой слухи разрастались и распространялись по городу. Газета «Голуаз» вышла со статьей, требующей, чтобы зрителям принесли извинения. Антифавнисты, казалось, побеждали. Что предпринять в этом сугубо театральном конфликте, потрясшем всю публику?.. К вечеру еще ничего не было решено*[251], но стало известно, что Кальмет добился от полиции предписания отменить дальнейшие представления «Фавна». Немедленно были наведены справки, и Дягилеву сообщили, что последняя поза Нижинского-Фавна, лежащего на покрывале, вызвала протест со стороны полиции нравов. Тогда Дягилев и другие пошли на уступку и попросили Нижинского изменить это последнее движение, но тот отказался, сказав, что не видит в своей концепции никакого оскорбления общественной морали. Тем не менее на одно или два представления концовку балета слегка модернизировали, но без заметной разницы.

Повсеместно разразились горячие споры, и на Кальмета обрушилась буря протестов. Почитатели Родена оказались во всеоружии. Месье Пьер Мортье, редактор «Жиль Блаз», вставший на защиту скульптора, утверждал, что «Фавн» являлся лейтмотивом его искусства, и заявил, что вместо того, чтобы выгонять Родена, как предлагал Кальмет, государство должно пожизненно содержать его в отеле «Бирон», превратив его в музей Родена, чтобы он мог оставить свои работы Франции (что и произошло впоследствии).

Началась кампания в поддержку Родена, в которой участвовали наиболее влиятельные и авторитетные в художественном, литературном и политическом мире деятели Франции… Остальная парижская публика стремилась увидеть представление «Фавна», чтобы самим судить о спектакле, потрясшем до основания весь интеллектуальный мир. Однако попасть туда было поистине tour de force[252], поскольку билеты еще несколько недель назад были распроданы. Требовалось использовать все свое влияние и политический вес, чтобы попасть в Шатле.

Затем «Фигаро» опубликовала большую карикатуру Форена, изображающую Родена в его студии во дворе отеля «Бирон». Входит натурщик с перекинутой через руку одеждой и спрашивает:

«О, мастер, куда можно положить одежду, пока я позирую?» Роден: «Сюда, в часовню».

Все это было тщательно спланировано для того, чтобы пробудить враждебное отношение со стороны духовенства Фобурга, однако в ответ поднялась новая волна в защиту Родена. Появилась петиция, которую подписали русский посол Извольский, сенаторы Дюбо, д’Эстурнель де Констан, Гастон Менье, месье Эдмон Арокур и Пьер де Нолак, мадам Альфонс Доде и Люси Феликс-Фор. Карикатурист Форен подвергся атаке со стороны критика Луи Вокселя, упрекавшего его в отсутствии чувства собственного достоинства и считавшего, что художник унизил себя настолько, что рисование карикатур стало для него первостатейным делом. Они требовали, чтобы правительственная комиссия сделала официальное сообщение, которое было благосклонно встречено президентом республики и премьер-министром.