«Моя Вера попробовала „повлиять на меня“, но ей это не удалось. Я взорвался. „Ты тоже за Дягилева? — кричал я. — Ты хочешь, чтобы я бросил работу, которая была моей первой мечтой о новом балете, чтобы я никогда не увидел на сцене то, что уже создал, чтобы я потом смотрел мои балеты в чужой постановке?“
Она ответила: „Но у тебя осталось только три дня, а не поставлено больше двадцати страниц финала, не отрепетировано все остальное. Лучше не давать балет, чем дать его в неготовом виде“.
Несомненно, Вере был дорог мой балет, а не интересы Дягилева, но я смотрел на нее в этот момент как на дягилевского адвоката. Чем больше убеждала она меня уступить, тем тверже было мое решение показать балет в назначенный срок. Конечно, двадцать страниц финала, да еще на непривычный для артистов ритм — почти все время 5/4.. это весомый аргумент!
Я сам не знал, как выйду из положения, но знал, что выйду.
„Оставь меня“, — сказал я плачущей жене и, сам чуть не плача, сел за клавир Равеля.
Откладывать нельзя. Нет времени сидеть и ждать, когда придет вдохновение, так же, как нет времени утешать жену, которую несправедливо обидел.
Скоро надо идти на репетицию и показывать новые па с быстротой, на которую только артисты способны при разучивании танца».
Если Фокин не ошибается, разговор с женой происходил у него 2-го или 3 июня. Если это так, что же происходило в последние несколько дней? Газетная полемика? Но она не могла помешать труппе работать. Но если даже действительно по той или иной причине у Фокина было только три дня на то, чтобы завершить постановку «Дафниса», двадцать страниц партитуры — это всего лишь несколько минут. Детская игра для человека, поставившего танцы к «Князю Игорю» чуть ли не за одну репетицию, сформировавшего ряд групп для «Сильфид» за несколько минут до поднятия занавеса и за пару репетиций в общих чертах поставившего «Призрак розы».
Мы можем только предполагать, по какой или по каким из причин возникли затруднения. Возможно, Дягилев, в течение нескольких месяцев испытывавший сомнения по поводу партитуры «Дафниса», хотя это одно из величайших произведений, когда-либо им заказанных, действительно не хотел ставить его. Или же хотел сохранить его для Нижинского, чтобы тот позднее сам поставил балет. А может, он был настолько окрылен интересом, вызванным «Фавном», что надеялся заменить «Дафниса» дополнительными представлениями этой работы или боялся ослабить впечатление от балета Нижинского, если за ним слишком быстро последует другое произведение на древнегреческую тему, которое даст возможность критикам сказать: «Вот это больше похоже на Древнюю Элладу!» Возможно, он не хотел, чтобы Нижинский переутомлялся, работая над новой ролью сразу после «Фавна», а может, ему действительно не нравилась хореография Фокина, или же он полагал, что она еще в слишком сыром виде и не будет закончена вовремя.