Однажды вечером Мими Рамберг сидела в одиночестве у Паскье, когда пришел Нижинский, бледный от гнева и трясущийся. «Я сейчас чуть не убил человека», — сказал он, имея в виду своего зятя Кочетовского. «Броня больше не будет танцевать в „Фавне“, и ни в одном из моих новых балетов не будет танцевать. Этот человек не дает ей». Чтобы как-то успокоить его, Рамберг принялась ходить с ним по саду, декламируя «Аннабель Ли» Эдгара Аллана По.

Рамберг перевела для него поэму, и он заинтересовался ею. Затем она заговорила об изображении танца условными знаками и заметила, что у нее в отеле есть экземпляр «Хореографии» Фойе. Он пошел с ней в отель «Равель», где жила большая часть труппы, сел на ее кровать и стал изучать книгу. В те дни считалось вполне естественным среди русской и польской молодежи, когда девушка приводила молодого человека к себе в комнату, особенно это было принято среди студентов, имеющих только одну комнату, но, когда он уходил, его видели артисты, и это подтвердило их подозрения, будто у него роман с Рамберг. Только на следующий день Мими узнала истинную причину, по которой Бронислава не сможет танцевать в балетах брата, — Нижинский не потрудился упомянуть ее, ограничившись обвинениями в адрес Кочетовского. Бронислава ждала ребенка. Нижинский не мог простить этого, когда на карту была поставлена судьба произведения искусства.

«Послеполуденный отдых фавна» оставался, конечно, по-прежнему в репертуаре, к репетициям должна была приступить другая балерина, которая заменила бы Броню в роли Шестой нимфы. Ею стала Бьюик. Когда к концу балета ей приходилось встретиться один на один с Фавном, а затем уйти с поднятыми руками, она изобразила испуг. Нижинский недовольно спросил: «Почему вы сделали такое выражение лица?» Она ответила: «Я думала, что должна испугаться». Он сказал: «Не важно, что вы думали. Делайте только то, что я говорю. Все, что нужно, — в хореографии».

Тем временем Дягилев и Карсавина вместе возвращались из Петербурга. «У меня в купе находилась внушительная приманка, — пишет она, — украшенное орнаментом ведерко с икрой, а также шоколад, цветы и маленькая икона, прощальный дар». Поскольку Дягилев на время оказался в ее власти, Тамара решила воспользоваться этим случаем.

Т. К. Вы молитесь по утрам, Сергей Павлович?

С. Д. (После короткого колебания.) Да… молюсь. Я встаю на колени и думаю о тех, кого люблю, и обо всех, кто любит меня.

Т. К. Мучают ли вас когда-нибудь угрызения совести за те обиды, которые вы могли нанести?