В «Играх» должны были танцевать Карсавина, Бронислава Нижинская и сам Вацлав, но так как Карсавина обязана была вернуться в Петербург после лондонского сезона, вместо нее для работы над балетом прислали Василевскую. Нижинский во время постановки этого балета не расставался с томом репродукций Гогена.

После совместных дневных трудов Нижинский и Рамберг часто встречались у Паскье в кафе с террасой, куда обычно заходили танцоры, чтобы выпить шоколада и съесть пирожное, там они порой просиживали до темноты, пока не приходило время расходиться по своим отелям. Однажды вечером Нижинский показал на деревья, искусно освещенные зелеными лампами, и сказал: «Мне это нравится, я хочу, чтобы в „Играх“ были такие же деревья». А еще он поделился с Рамберг кое-какими идеями к балету об Иосифе и жене Потифара, партитуру которого Дягилев наконец приобрел у Рихарда Штрауса за огромную сумму. В сцене пира он предполагал показать пустоту этого упадочного общества, заставив гостей исполнить стилизованный танец с воображаемыми ножами и вилками. (Эту идею использовал в 1917 году Мясин в «Les Femmes de bonne humeur»[290], возможно, это было переданное через Дягилева наследие, оставленное Нижинским своему преемнику.) Его замысел «Иосифа» был оригинальнее, чем последующая постановка Фокина.

Они обсуждали балеты Фокина.

М. Р. Как вы думаете, «Петрушка» — это шедевр Фокина?

Н. (С сомнением в голосе.) Да-а-а.

М. Р. Похоже, вы не слишком убеждены в этом. Что вам в нем не нравится?

Н. Три куклы, безусловно, очень хороши.

М. Р. И Кормилицы.

Н. Да. Но я не могу понять, как он может сказать одному из участников толпы: «Следуйте этой мелодии» — и представить ему возможность импровизировать. Балетмейстер должен творить, создавать каждую мельчайшую деталь хореографии, ничего не оставляя на волю случая.

Нижинский смеялся над фокинской постановкой «Шехеразады». Когда Чекетти в роли Главного евнуха открывал двери и врывались негры, как мы видели ранее, каждый из них хватал женщину и принимался страстно ласкать ее на подушках. Считалось, что они должны импровизировать эти объятия, и они делали это настолько con amore [291], что Рамберг была просто обескуражена. «Что это за хореография? — спрашивал Нижинский. — Хореография должна быть точной». И он действительно стал первым балетмейстером, дававшим точные указания по каждому движению. Танцорам того времени такой стиль, наверное, казался слишком жестким и педантичным. Но сегодня это стало нормой.

Однажды на репетиции, после демонстрации каких-то сложных элементов, Нижинский стал искать стул. Рамберг встала и уступила ему свой. Позже артисты труппы немилосердно высмеяли ее за это. Ее упрекали в отсутствии чувства женского достоинства. Считалось само собой разумеющимся, что она влюблена в Нижинского, хотя ей это никогда не приходило в голову.