«Месье Нижинский послал телеграмму композитору Дебюсси, где сообщил об успехе в „Ковент-Гарден“ нового балета „Полдень фавна“, который теперь регулярно повторяют на бис». На что последовал телеграфный ответ: «Спасибо, мой дорогой Нижинский, за то, что послали мне эту телеграмму, слова которой сияют золотом победных труб. Благодаря вашей особенной гениальной способности к жесту и ритму, арабески моей „Прелюдии к послеполуденному отдыху фавна“ наполнились новым очарованием. Поздравьте англичан с тем, что они поняли это».

Можно заподозрить, что к этому обмену телеграммами приложил руку Дягилев.

В Русском балете уже принимала участие одна английская балерина Хилда Бьюик. Теперь там появилось несколько вакансий, и молодой танцор Тарасов, уже выступавший у Дягилева в прошлом сезоне, а теперь танцующий в труппе Козлова в «Колизеуме», пригласил несколько своих коллег на просмотр. Англичанка Хилда Маннинге описывает это событие:

«Договорились, что нам, четырем девушкам, Звереву и Тарасову устроят просмотр, чтобы оценить наши способности, если таковые имеются. Просмотр был назначен на ужасное время — 10 утра в понедельник. И это было самое тяжелое испытание в моей жизни. Мы переоделись в тренировочные костюмы и по глупости надели новые балетные туфли. Нам предстояло предстать перед комиссией более страшной, чем любые зрители премьеры. Они сидели, откинувшись спиной на противопожарный занавес Королевского оперного театра „Ковент-Гарден“. Там был, конечно, Дягилев, а также Нижинский, маэстро Чекетти и Григорьев. Музыки не было. Мы, девушки, выстроились в ряд, чтобы показать некоторые наши танцы из „Шехеразады“. Только мы начали танцевать, как я за что-то зацепилась своей неудобной туфлей и с грохотом упала, сцена была скользкой, а мои ноги не привыкли к новой обуви. Прежде чем мы закончили, я упала три раза. Наконец Дягилев предложил Чекетти показать нам какие-нибудь тренировочные па, с ними я справилась лучше. Не помню, как танцевали другие девушки, но Зверев прыгал и делал антраша и пируэтах блестяще, и это, по-видимому, спасло положение. И все же у нас было мало надежды, когда мы вышли из „Ковент-Гарден“ и уныло побрели по Генриетт-стрит по направлению к „Колизею“. В тот же вечер во время спектакля нам сообщили, что пятерых из нас приняли — Анну Брумхед (впоследствии Бромова), Дорис Фейтфул, Зверева, Тарасова и меня».

Мириам Рамберг уже приступила к работе над партитурой «Весны священной» Стравинского вместе с Нижинским. Даже ей было чрезвычайно трудно различить, где заканчивается одна музыкальная фраза и начинается вторая, настолько новыми, неожиданно прерывистыми и причудливо набегающими один на другой были ритмы Стравинского. Они подолгу не могли решить, когда закончить дневную работу. Не было и речи о том, чтобы Рамберг принимала участие в создании хореографии, — она с уважением относилась к тому, как Нижинский видел первобытную Русь, и восхищалась неловкими, далекими от классических позами, в которых он намеревался сгруппировать танцоров. Она скромно упоминает о том, что внесла только одно предложение (не считая чисто музыкального анализа). Однажды, когда Нижинский сказал: «Здесь я выстрою большой круг. Как вы думаете? Скажите что-нибудь», и Рамберг предложила: «А почему бы не попробовать для разнообразия сделать несколько маленьких?» Он так и сделал.