«Он очень нервный. В его глазах беспокойство. Он смотрит нетерпеливо, озабоченно, необычайно умно. Он кажется усталым, скучающим и одновременно возбужденным. Я замечаю за ним странную привычку обкусывать до крови кожу по краям больших пальцев. Через все мои воспоминания об этом великом артисте проходит образ этих красных, с ободранной кожей пальцев. Он размышляет и грезит, далеко заходит в мечты, вновь возвращается. Время от времени его лицо освещается мимолетной ослепительной улыбкой. У него простые, располагающие, несколько прямолинейные манеры, напоминающие порой манеры простолюдина».

Разговор велся на французском языке с запинками, но Нижинский, казалось, заинтересовался эскизами. Во время беседы Джонс почувствовал «…в нем качество, которое я могу определить… как непрерывное стремление к достижению таких высоких масштабов прекрасного, каких в действительности в этом мире не существует. В нем есть удивительная движущая сила, умственный механизм, слишком мощный, который мчится — возможно, даже сейчас — к финальной катастрофе*[349]. Иначе говоря, в нем нет ничего ненормального. Только впечатление о слишком пылкой, слишком блестящей, невероятно нервной натуре, мучимой беспощадной страстью творческого созидания».

Нижинский о художнике отозвался просто — «Tres heureux»[350].

Вацлав купил мотороллер, быстро научился им управлять и возил на нем Ромолу и подросшую Киру на прогулки. Спасаясь от эпидемии детского паралича, семья из Нью-Йорка уехала на автомобиле в Бар-Харбор в штате Мэн. Там вместе с одним-двумя друзьями, проживавшими поблизости, они ходили в бассейн, где на достижения Нижинского собирались посмотреть зрители. На вершине холма стояло мраморное здание театра, а на лужайке поднимался «греческий» амфитеатр. На этой лужайке Вацлав играл с дочерью и занимался с аккомпаниатором в греческом храме. Он также, впервые и очень успешно, попробовал играть в теннис, который не совсем верно изображал в «Играх»*[351]. Раз в неделю в театре проводился концерт, в котором принимали участие выдающиеся музыканты. Вацлав сочинил еще несколько танцев, один из которых, «Le Negre Blanc»[352], — на музыку кекуока Дебюсси.

Роберта Эдмонда Джонса пригласили для обсуждения эскизов в Бар-Харбор. Художник был ошеломлен замыслами Нижинского: он считал, что концепция «Тиля» — шедевр, а балетмейстер находится «на вершине творческих сил». Вацлав попросил его использовать в работе средневековые книги и остался доволен красочными и полными жизни эскизами костюмов. Первоначальный замысел декораций не совсем удовлетворил Нижинского, поэтому он разъяснил Джонсу свои пожелания. В своем «Дневнике» Вацлав записал, что художник «все нервничал и нервничал. Я ему говорил: „Чего бояться, не надо бояться“. Но он был нервен. Очевидно, он боялся за успех. Он мне не верил. Я был уверен в успехе». Но так как оба художника, сосредоточенные каждый на своей собственной задаче, работали вместе, появился окончательный вариант оформления балета, описанный Джонсом следующим образом: передний занавес — «огромный лист пергамента, украшенный символом Тиля — совой и ручным зеркалом, весь испачканный и протертый, подобно странице, вырванной из давно забытого средневекового манускрипта»; декорации — базарная площадь в Брауншвейге перед городским муниципалитетом и «безмолвной черной массой собора», здания, наклоненные друг к другу в искаженном виде; костюмы — «розовощекая торговка со своей большой корзиной яблок, все красно-зелено-коричневое; торговец тканями в своей лавке; толстый белесый булочник с длинным батоном; худой продавец сластей, в полосатой одежде красно-белого цвета похожий на свой леденец; сапожник, несущий башмаки необычной формы; бюргеры, священники, ученые в своих длинных одеждах и нелепых широкополых шляпах; уличные мальчишки и нищие; три знатные дамы, прогуливающиеся в остроконечных головных уборах, возвышающихся над их головами на добрых шесть футов, со шлейфами, тянущимися за ними на десять, двадцать, тридцать футов… и сам Тиль, в своих различных ипостасях — чертенок Тиль, любовник Тиль, школяр Тиль, Тиль презирающий, насмехающийся, умоляющий, корчащийся в смертельных муках…»