Новый, 1950-й год Лиля и Василий Абгарович встречали в одном из любимейших клубов творческой интеллигенции — прославленном ЦДРИ. Лиля была в расшитой жемчугами бархатной пелерине — поверх узкого, почти до пят, с длинными рукавами платья, которое прислала ей Эльза. «Я выглядела блестяще, очень элегантно», — отчитывалась она перед сестрой. Вместе с ними за столом были только кинематографисты, непосредственно связанные по работе с В. А. Катаняном. «Только», но — какие!.. Николай Черкасов, Сергей Юткевич, Александр Зархи — все с женами. Ясное дело — не они, а Лиля была душой, заводилой, центром компании.

С большим увлечением смотрела она эстрадный концерт: своих коллег талантливо и увлеченно развлекали мастера самого высокого класса. А когда начались танцы, Лиля вспомнила былое и тоже показала свой класс. Расступившись, освобождая место Лиле и ее кавалерам, артистическая Москва восхищенно следила за тем, какие коленца выкидывала она своими больными ногами. Впрочем, она все еще была молода: ей шел всего-навсего пятьдесят девятый год. Переменив прическу — сделав волосы гладкими, на косой пробор, — она изменила и облик. Ей казалось, что стала выглядеть хуже. На самом же деле ей была к лицу любая перемена.

Главный «маяковед» страны, утвержденный в этом качестве на самом верху, Виктор Перцов выпустил книгу «Маяковский. Жизнь и творчество», дав в ней официально насаждаемое, ставшее обязательным толкование стихов «лучшего и талантливейшего». Там же была изложена и новая, получившая одобрение идеологического аппарата ЦК, трактовка отношений поэта с Бриками и с их сомнительным окружением. Лиля, сознавая, что ее ответу суждено остаться в архиве до лучших времен, уединилась на даче в Серебряном Бору и подготовила рукопись объемом в 350 страниц под условным названием «Анти-Перцов», где фактами и простейшей логикой опровергла его измышления. «Перцов, умоляю вас, — восклицала она в своих заметках, — <…> бросьте писать биографию Маяковского. Вам это не под силу».

При «определенном» повороте событий эта рукопись могла бы только послужить дополнительным подтверждением обоснованности любых обвинений против нее. Впрочем, ни в чем дополнительном обвинители тогда не нуждались, достаточно было сигнала сверху, и нашлись бы доказательства для чего угодно. Предстояло жить снова в атмосфере отчаяния и страха, пройти второй раз ужасы тридцать седьмого. Такой была реальность, как бы трудно ни было с этим смириться.

В Париже все гляделось не так, как в Москве, — совершенно иначе. Впрочем, Эльза-то могла выдавать себя за незрячую, но быть таковой ни в коем случае не могла. В самый разгар поднятой Сталиным второй волны Большого Террора, когда вся пресса изнывала в поисках новых «врагов», «предателей», «презренных наймитов», по инициативе Эльзы Триоле коммунистическое издательство «Эдитейр фрапсе реюни» стало выпускать гигантскую серию книг советских писателей — Горького, Фадеева, Федина и других. В подборе писателей и их книг ничего, конечно, зловредного не было: каждый из них имел право на читательское внимание. Гордость Эльзы составляло иное. Это она придумала название серии, о чем с гордостью сообщила сестре. Серия называлась «В стране Сталина». В списке творческих свершений Эльзы Юрьевны Каган-Триоле эта строка должна занимать особо почетное место.