Жизнь налаживалась, а сотрясавшие мир ветры «холодной войны» обходили Лилю и ее неизменно гостеприимный дом стороной: участие в бурях своего века осталось для нее в далеком прошлом. Но это вовсе не значило, что Лилю могла прельстить — в какой угодно трактовке — жизнь ушедшей на покой пенсионерки. Творческая работа — естественно, в доступных ей, весьма скромных, пределах — занимала ее ничуть не меньше, чем приятные заботы о прелестях быта. Но — что-то не ладилось…

Журнал «Знамя» заказал две статьи о близких ей поэтах Кульчицком, Глазкове, Когане, Слуцком, но опубликовать их по каким-то причинам не захотел. Тот же журнал заказал еще перевод повести Эльзы «Личная жизнь», которую сама Лиля считала «подлинным шедевром». Не напечатали и ее. Та же судьба постигла перевод пьесы Пюже «Ангелочек» — Николаю Акимову в Ленинграде запретили ее постановку. Для МХАТа Лиля сделала инсценировку гремевшей тогда повести Веры Пановой «Спутники», удостоившейся Сталинской премии первой степени. Вмешалась не цензура, а сама обласканная вождем авторесса: сохранила за собой монопольное право на это. Лиля кинулась в «малый жанр» — сочиняла миниатюры и скетчи, делала номера для эстрады: никакого успеха!

Неудачами сестры в письмах делились друг с другом. Впрочем, у Эльзы неудач вовсе и не было. Партия располагала подконтрольными ей или близкими по направлению издательскими каналами — ни одно сочинение Эльзы не задержалось в ящиках письменного стола. Да, по правде сказать, и не будь партийных издательств, для гонкуровского лауреата все двери, хотя бы пока, наверно, были открыты. Донимало Эльзу другое: «никто меня не любит» — таков лейтмотив всех ее писем. «А тебя, Лиля?..»

«Нет, — отвечала та, жалея сестру и пытаясь не пробудить в ней ревность, — никто <и> меня не любит. Мы никуда не ходим, но к нам (нелюбимым? — А. В.) ходит много народу и мешает переводить. <…> Знакомых больше, чем нужно, но мне со всеми невыносимо скучно. С удовольствием только в карты играю с Васей и Левой (верным другом семьи Л. А. Гринкругом. — А. В.), хоть это и не очень азартно».

Знакомые, видимо, и не подозревали, как их общество наскучило Лиле и как они ей мешают, иначе воздержались бы от назойливых посещений. Но что бы делала Лиля, оказавшись в реальности, а не в письмах к сестре, лишь втроем за картежным столом? «Хожу во всем твоем, — писала она Эльзе, забыв про свою же мечту о недостижимом уединении, — с ног до головы. Я теперь самая элегантная женщина в Москве!» И — вослед: «Купила себе новую шубку <…> Икру приходится слать паюсную. Губы, оказывается, надо мазать не очень жирной помадой, а помазав, промокать бумажной салфеткой. Тогда в морщинки не затекает. Возня! Копирую платье с фартучком — из черной шерсти».