К тому же рядом была Эльза, а у Эльзы в Москве жила сестра Лиля. Поэтому свое понимание искусства Арагон мог оставить лишь для себя самого и для узкого семейного круга, а публично выражать лишь то, что приказано. Дисциплинированный член братской компартии не должен был сам разбираться в творчестве всяких там Сезаннов и Матиссов: товарищ Жданов уже сделал это и за него, и еще за многих других.

Идеологии и физиологии нелегко было быть в ладу друг с другом. Совмещать несовместимое — просто невыносимо. Но и выхода не было, раз уж взялся за гуж… «Арагоша потерял в Москве семь кило, — сообщала Эльза сестре после очередного посещения столицы столиц, — а я постарела на семь лет. Если не на десять». Письму с этим горьким признанием тоже не нашлось места в русском издании переписки.

Московские товарищи ничего не знали (и знать не хотели), как реагируют на «промывание мозгов» душа и тело знатного французского коммуниста — важно было лишь то, что он говорил (вслух) и писал (для всеобщего чтения). В Кремле оценили дисциплинированность Арагона и Эльзы — положение Лили несомненно упрочилось. Это стало особенно очевидным после очередного приезда Арагонов в Москву, когда на них возлагалась отнюдь не иллюзорная миссия: участвовать в созыве международного конгресса писателей (определенного, разумеется, направления) и в создании движения «сторонников мира».

Александр Фадеев — вождь советской литературы, лукавый царедворец, который ничего никогда не делал без особого расчета, — еще с сорок пятого года начал восстанавливать свои отношения с Лилей, сопроводив подаренный ей экземпляр своего романа «Молодая гвардия» такой льстивой надписью: «Милой Лиле на память — добрую, добрую, — если возможно». Это «если возможно» является свидетельством его хорошей памяти: и он не забыл, а уж Лиля тем более, какую роль этот яростный рапповец играл в борьбе с Маяковским в последние годы его жизни.

Теперь он вовсю заигрывал с Арагоном, на которого в Кремле делали крупную ставку: конец сороковых — не середина тридцатых, когда ядовитый соблазн «великого социального эксперимента» манил в Москву Роллана, Жида, Фейхтвангера… Была реальная опасность, что сталинских апологетов в среде западной интеллигенции может и поубавиться, даже после того, как войска генералиссимуса вошли в низвергнутый Берлин. Важную роль в этой целенаправленной акции стал играть сталинский любимец Константин Симонов, поэт, прозаик и драматург, фронтовой журналист и автор стихов, которые знал тогда наизусть едва ли не каждый солдат: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди». Но Сталин любил его не за них — за другие: «Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас? Мы это чувствуем, мы это знаем. Не мать, не сына — в этот трудный час тебя мы самым первым вспоминаем».