— Они, милой, по дороге-то убьют меня! Беспременно убьют! А если не убьют, то так сошлют, что и сам царь не узнает, куда упрятали.

Старец разволновался. Он горячился по адресу Хвостова. Он рассказал, как Хвостов старался напортить мне у государя, когда узнал, что дворцовый комендант выставил мою кандидатуру на пост петроградского градоначальника.

— Они против тебя, милой. Он УБЕДИЛ Папу против тебя, парень. Понимаешь ли — У-БЕ-ДИЛ, — подчеркивал он. — Он много говорил, ну и У-БЕ-ДИЛ…

И вновь посыпались упреки и жалобы на Хвостова:

— Нехороший человек. Обманщик. Все взял, что надо было, и обманул. Совести нет. Жулик. Просто жулик. Ну и капут ему. Капут!

Распутин рассказал, что государь приказал Штюрмеру указать трех кандидатов на место Хвостова. Что некоторые уже забегали к нему.

— А я сказал — не мое дело. Папа сам знает. Буду вот звонить сегодня Папе: пусть не принимает завтра Толстого. Он добивается… Пусть откажет… Гнать его надо, убийцу. Убивец! Убивец!..

Старец осушил стакан, вскочил и, засунув руки в шаровары, зашагал по комнате.

Казак убирал со стола.

— Ишь ты, всю бутылку осушил один, — заметил он.

— Да, пьет здорово, — ответил я.

А видимо, большой сумбур идет, приходило мне в голову, если Распутин так сильно перетрусил и обращается к нам за защитой. Не верит Петрограду. Все изолгались, изынтриговались. Результат работы первого министра из рядов Государственной думы.

Я поспешил одеться и поехал в Царское в автомобиле. Было уже поздно. Миновали город. На душе было нехорошо. Десять лет я в Царском Селе. Государь знал и ценил мою службу. Был высоко милостив. Верил. И вот является министр от «общественности», лжет, клевещет государю, и доверие колеблется… Так из-за чего же тогда служить… Пора уходить… Было уже очень поздно, когда добрались до Царского Села. Утром предстоял отъезд в Ставку, надо было собираться.

2 марта, в 10 утра, я входил к дворцовому коменданту. Накануне, приглашая меня на этот час, генерал сказал, смеясь: «И я вам дам отчет о моих свиданиях». Это была, конечно, только шикарная любезность. Генерал умел молчать.

— Ну, я был у них, — начал он, торопясь и укладывая несессер. — Мне все говорили про внутреннее положение, точно это мое дело. Точно я могу тут что-либо сделать, чему-либо помочь… Ну а Хвостов… тут что-то очень не чисто… очень…

Вот и все, что я услышал от генерала. Он укладывал маленькие бутылки «Куваки». Тон его был настолько прост, шутлив и неофициален, что и я позволил себе в том же тоне сказать ему попросту: «Да не поддерживайте вы его, ваше превосходительство. Ведь дрянь же он чистейшая. Подведет вас. Вы сами видите, как он запутался, как увяз». Генерал расхохотался и со словами «Да, да, конечно» стал прощаться, торопясь во дворец. Кургузкин уже подавал шашку.