«Кончился обед, — рассказывал мне граф, — все в саду. Государь гулял с Лейхтенбергским. Потом остановился и смотрит на меня. Я и решил, что государь „уставился“, по выражению Вали Долгорукого, и подошел. Мы отошли в аллею. Государь стал расспрашивать про поездку и просил рассказать попросту. Я и доложил свои впечатления».

Англичане поразили графа своей национальной силой, сознанием ее, верой в нее. Французы — героизмом. Бриан был очень важен, высокомерен, даже не предложил сесть. Пуанкаре просил передать его величеству, премьеру и министру путей сообщения Трепову просьбу, чтобы Мурманская дорога была закончена к осени. Министры были предупреждены. Но ни один из них не доложил об этом государю. Государь вспомнил Пуанкаре, как тот предвидел войну и говорил: «Ваше величество, я чувствую войну в воздухе».

Государь спросил графа, не видел ли он Альберта Томаса, и, услыхав «нет», сказал: «Жаль, что вы с ним не познакомились, это замечательный человек». Разговор продолжался 25 минут. Подбежал наследник. Олсуфьев не удержался сказать: «Ваше императорское величество, какая прелесть ваш наследник цесаревич». Государь улыбнулся и ответил: «Это единственное мое утешение».

Граф Олсуфьев был очень доволен беседой. Государь показался ему «здоровым, очаровательным, тонким человеком». Про разговор с немцами в Стокгольме Олсуфьев не говорил. Графу показалось, что в Ставке на государя очень давили представители иностранных держав. Давили, скажем, мы, старались влиять, но и только. Никто так твердо и самостоятельно не вел русскую национальную линию с иностранцами, как император Николай II. Слабость в этом отношении Сазонова, его угодничество перед союзниками были одной из причин его увольнения. Этой излишней угодливостью страдала Ставка великого князя Николая Николаевича.

Граф Олсуфьев был принят императрицей Александрой Федоровной. Императрица показалась ему сухой, холодной, не знающей, о чем говорить. Это неудивительно. Царица считала графа москвичом и близким к оппозиционному окружению великой княгини Елизаветы Федоровны[99]. У императрицы Марии Федоровны прием графа был теплый, симпатичный, обаятельный.

Зимою 1916 года граф Олсуфьев оказался в явной оппозиции правительству. Одна из его речей в Государственном совете была очень резка.

21 июля вернулся из отпуска мой начальник генерал Воейков. Его возвращение произвело настоящую сенсацию. В ту поездку он, кажется, кончил с финансированием своей Куваки. Он показал чек на миллион рублей наследнику, с которым очень дружил. Наследник побежал и рассказал о миллионе государю, свите и всей прислуге. Вскоре все только и говорили о Воейкове, Куваке и о миллионе. Мы, подчиненные генерала, кажется, радовались больше всех, что он разделался наконец с Кувакой, которая так много вредила ему в глазах общества.