Когда государь уходил, все кричали «ура!», весь батальон махал фуражками, сестры платками. Пуришкевичу все жали руку, поздравляли. Среди солдат и офицеров на фронте он был очень популярен. У него [в санитарном поезде] всегда все было.

В тот же день я прощался с командой. Поблагодарил за службу, желал успехов, передал, что дворцовый комендант принял от меня в последний раз наградной список к 6 декабря и обещал, что все награды будут даны. Мне поднесли икону Спасителя. Расцеловался со всеми. У многих были слезы на глазах, некоторые просто плакали. Благодарили задушевно. Схватили и стали качать. Вынесли в автомобиль на руках. Расстроился я сам очень.

30 августа дворцовый комендант передал мне, что на вопрос, когда его величеству будет угодно принять меня, он получил в ответ, что его величество сообщит, когда примет меня. В эти последние дни генерал Воейков почти каждый вечер приглашал меня к себе после обеда. Мы много говорили с ним о будущем. Он посвятил меня в организацию здравниц ее величества вообще и в Крыму в частности.

Наступили дни прощальных визитов. Я начал с великих князей. Великий князь Сергей Михайлович был болен, не мог меня принять, и я у него лишь расписался. Великий князь Георгий Михайлович спросил, правда ли, что идет большая пропаганда в войсках.

Я ответил, что — да, и высказался о том, что прежде всего фронт надо беречь от таких господ, как А. И. Гучков и ему подобные. «Гучкова, — сказал я, — нельзя и близко подпускать к фронту. Он вносит разврат в среду старших начальников и в офицерство. В смысле развала армии это самый опасный человек». Я развил эту тему.

Великий князь слушал внимательно и сказал, что при случае он передаст наш разговор его величеству.

С великим князем Дмитрием Павловичем прощание вышло еще более необычайным. Великий князь встретил меня очень любезно. Он сказал, что сперва не любил меня, так как ему наговорили про меня всяких нехороших вещей, но с годами, узнав меня, он переменил свое мнение, и вот теперь, расставаясь, даже высказывает все это мне и заверяет меня в своей симпатии. Я поблагодарил и стал откланиваться, но великий князь задержал меня, вновь усадил, предложил курить, сам закурил и спросил мое мнение про текущий момент, намекая на Распутина. Считая князя храбрым офицером (он даже получил Георгия[105]), но очень легкомысленным и несерьезным человеком, я уклонился от обстоятельного ответа и отшутился тем, что он, как родственник, может легче, чем мы, говорить с его величеством на эту тему. Князь расхохотался и просил высказать ему мнение насчет генерала Джунковского. «Только откровенно, — прибавил он. — Правду скажите».