Так был разыгран классический пример провокации для любой полицейской хрестоматии. Штюрмер понял, что арестом его чиновника «за взятку» били рикошетом по нему, и ополчился еще более на Климовича, от которого вообще уже давно хотел отделаться. Мануйлова хватил удар, а Климовичу пришлось расстаться с Департаментом полиции после убийственного доклада государю Штюрмера. Климович ушел, но ушел в Сенат, который ему в свое время был обеспечен, лишь бы он согласился быть при Алексее Хвостове директором. Но Мануйлов был тесно связан с Распутиным, был своим человеком в нескольких газетных редакциях, хорош с артистическим (хотя и не первой марки) миром, а главное, уже двадцать лет был чиновником Министерства внутренних дел и носил Владимира в петлице, который действительно заслужил и за что офицера армии наградили бы Георгиевским крестом. Не мудрено, что об аресте Мануйлова говорили все и вся и вовсю. Скромный по уму, хотя и хитрый, Климович не соображал, что скандалом с Мануйловым он прежде всего подрубал тот сук, на котором сам сидел. Своим не по разуму усердием он уже нанес вред правительству, поддерживая некогда в Москве группу правых террористов, а позже он также навредил и Белому движению, при Врангеле, будучи одурачен большевиками с их «трестами»[107]. Так уподоблялся он то крыловскому медведю, дуги гнувшему, то его героине[— свинье] «под дубом вековым»…

Но почти одновременно с Климовичем был уволен и министр внутренних дел Александр Хвостов. Серьезные круги волновались — кто будет назначен на этот важный пост, всегда имевший в России первейшее значение. Мне, благодаря новому назначению, пришлось тогда побывать во многих учреждениях, познакомиться с новыми людьми, много говорить о текущем моменте. Впервые, после десяти лет службы при государе, со мной говорили просто про двор, про Царское Село, не боясь, что я оттуда и подчинен дворцовому коменданту. В этих более откровенных теперь со мной разговорах имя Распутина упоминалось всегда, и всегда в очень нехорошей окраске. Распутин лишь в первых числах сентября вернулся из Сибири, куда с ним ездили на богомолье его поклонницы. Ездили поклониться святителю Иоанну Тобольскому. В Петербурге много говорили про это богомолье, но в его серьезный религиозный характер не верили, а он, безусловно, был. Оказывается, мы, царскоселы, гораздо серьезнее смотрели на всю идейную религиозную сторону распутинщины. Здесь на все, что было связано с ней, смотрели гораздо проще, чем мы. Для нас, во всех этих разговорах, царица была государыней, и только.