Так был пропущен первый, едва ли не самый важный момент по предупреждению задуманного нашими либералами государственного переворота во время войны. Государь был большой фаталист и еще больший патриот. По своей глубочайшей моральной честности он не мог поверить, не мог себе представить, чтобы русские серьезные политические деятели пошли бы на заговор, на государственный переворот во время войны. Такое легкомыслие, такое преступление против родины просто не укладывалось в уме государя.

Позже, после революции, на мой заданный генералу Воейкову вопрос о том, предупреждал ли его тогда Протопопов о задуманном перевороте, Воейков писал мне: «Официального доклада о задуманном перевороте, о составлении списков Временного правительства от министерства внутренних дел, насколько мне помнится, я не получил. Сведения об этом доходили до меня разными путями. Протопопов, при каждом со мной разговоре, клялся, что в моих сведениях нет ничего серьезного, и чтобы я не беспокоился, так как в случае чего-либо подобного первый, кто будет знать обо всем от него, буду я».

Таково было поведение легкомысленного, опьяненного властью, уже не совсем психически здорового министра внутренних дел Протопопова[119].

Со времени назначения Протопопова министром влияние царицы на государя все более и более усиливалось. Штюрмер и Протопопов втягивали царицу в дела управления страной. Были и другие министры, которые, льстя царице, посвящали ее в дела своих министерств. Так поступал иногда адмирал Григорович. Сам государь в это время уже признавал, что царица приносит ему большую пользу и является как бы помощницей ему. Она его глаза и уши в столице во время его отсутствия. Это влияние царицы и ее как бы непосредственное участие в разрешении некоторых государственных дел подали некоторым рьяным из ее поклонников мысль, что она может стать, если понадобится, даже регентшей. От лиц самых близких к Штюрмеру шел этот слух, причем ссылались на слова самого Штюрмера, а он, дескать, говорил на основании бесед с императрицей. Сплетне верили, она плыла по Петрограду, и неприязнь к царице все увеличивалась и увеличивалась. Сплетня доходила до иностранных посольств наших союзников и производила самое неблагоприятное впечатление. Имя Штюрмера у них было синонимом германофильства. Это было совершенно неверно, но этому верили упорно. И все это снова обращалось во вред царице.

3 октября царица приехала в Ставку и пробыла там до 12-го, а 18-го государь приехал в Царское и пробыл там до 25 октября. В опасность положения в тылу государь не верил. Протопопов уверял, что справится со всеми осложнениями. Государь верил ему и был спокоен.