Монархист, депутат Пуришкевич, пользуясь своим санитарным поездом, развозил по фронту целые тюки этой речи и развращал ими солдат и офицеров. Все читали об измене, о подготовке сепаратного мира и верили. Правительство как бы молчало. Храбрившийся, что он скрутит революцию, министр Протопопов просто не понял этого первого удара революции. Ни один из шефских полков государыни не обрушился на клеветника. Таково было общее настроение. Безнаказанность поступка Милюкова лишь окрылила оппозицию и показала ей воочию, что при министре внутренних дел Протопопове и при министре юстиции Макарове все возможно. И кто хотел, тот продолжал работать на революцию.

7 ноября в Ставку приехал с Кавказа великий князь Николай Николаевич. Приехал с братом, великим князем Петром Николаевичем. На Кавказе около великого князя был один из центров самой большой ненависти к царице. Это отлично знали в Царском Селе. Царица с большим подозрением смотрела на окружающих великого князя лиц, помня хорошо, какие интриги сплетались около него в прошлом году. Царица была осведомлена, что самые близкие к великому князю лица желают государю всяческих неудач в надежде, что «общественность» вспомнит бывшего Верховного главнокомандующего и обратится к нему. Николай Николаевич имел горячий и даже резкий откровенный разговор с государем. Он уговаривал государя дать ответственное министерство. Он даже предостерегал его, что он может потерять корону. Государь был невозмутимо спокоен, и это только нервировало импульсивного великого князя. Он, по его собственным словам, старался вывести государя из терпения, находя, что тогда ему будет легче спорить с государем. Но государь оставался невозмутимым. Он слушал, и только.

Великий князь упрекал государя за то, что он мог в прошлом году усомниться в его верности и мог поверить, что великий князь мечтает овладеть престолом. Государь все слушал, и только. На другой же день великий князь уехал обратно на Кавказ. Государь же, сообщая царице о беседе с Николаем Николаевичем, писал: «До сих пор все разговоры прошли благополучно». Насколько царица была права в своем недоверии к великому князю, насколько ее правильно предостерегал ее чуткий женский инстинкт и некоторая осведомленность — увидим ниже.

Царица Александра Федоровна не придала речи Милюкова должного значения. Она посмотрела на нее как на личный выпад против Штюрмера, и только. А последним она уже давно была недовольна. К тому же он и в министры иностранных дел попал помимо нее и вопреки ее мнению. Протопопов, по-видимому, сам не понимал всего значения произошедшего и укреплял царицу в ее мнении относительно речи Милюкова. И все-таки царица склонялась к тому, что Штюрмер должен уйти, но раньше, как бы по нездоровью, уехать в отпуск. Государь же взглянул на дело много серьезнее. Он понял, что Штюрмер должен оставить свои должности. Он оказался слаб как премьер. Надо сильного, с характером человека. За внешнюю политику государь не беспокоился. Он один, он сам, государь, и только он направлял всегда русскую политику. И какой бы ни был министр иностранных дел, он явится только исполнителем воли государя. А государь был самый идейный, самый фанатичный сторонник союза с Францией и Англией. Самый энергичный сторонник продолжения войны до полного и победоносного конца.