В министерстве шла обычная спокойная работа, и я условился, когда и как начнем рассматривать некоторые касающиеся края вопросы.

В Департаменте полиции, где внушительно сидели когда-то такие господа, как умный Зволянский, ловкий Трусевич и всезнающий Белецкий, к которым губернаторы входили с некоторым трепетом, хотя и не были, в сущности, им подчинены, меня встретил беспомощный, жалкий Васильев, встретил сухо-подозрительно. Он находил, что все идет хорошо, в столице полный порядок, министр очаровательный человек и работать с ним — одно удовольствие. О причине моего вызова он ничего не знал.

Повидав кое-кого из Охранного отделения, я понял, что они смотрели на положение дел безнадежно. Надвигается катастрофа, а министр, видимо, не понимает обстановки, и должные меры не принимаются. Будет беда. Убийство Распутина положило начало какому-то хаосу, какой-то анархии. Все ждут какого-то переворота. Кто его сделает, где, как, когда — никто ничего не знает. А все говорят, и все ждут.

Попав же на квартиру одного приятеля, серьезного информатора, знающего все и вся, соприкасающегося и с политическими общественными кругами, и с прессой, и с миром охраны, получил как бы синтез [сведений] об общем натиске на правительство, на верховную власть. Царицу ненавидят, государя больше не хотят.

За пять месяцев моего отсутствия как бы все переродилось. Об уходе государя говорили как о смене неугодного министра. О том, что скоро убьют царицу и Вырубову, говорили так же просто, как о какой-то госпитальной операции. Называли офицеров, которые якобы готовы на выступление, называли некоторые полки, говорили о заговоре великих князей, чуть не все называли великого князя Михаила Александровича будущим регентом.

Я был поражен несоответствием спокойного настроения нашего Министерства внутренних дел и настроения общественных кругов.

21-е число принесло мне ряд самых разнообразных впечатлений, дополнивших мою ориентировку о настроениях в столице. Утром мне протелефонировал дворцовый комендант, прося приехать к нему в 7 часов вечера на его петроградскую квартиру. «Пожалуйста, запросто, — предупредил он. — Мы завтра уезжаем». Я понял.

Сговорившись по телефону, я сейчас же после того поехал к генералу Д. Н. Дубенскому. Выше я говорил о нем. Он был как бы историографом при поездках его величества во время войны. Встретились по-дружески, обнялись, расцеловались. Вспомнили наши совместные путешествия в царском поезде. Дмитрий Николаевич был растроган. Настроен он был крайне пессимистически. На 22-е назначен отъезд государя в Ставку, а в городе неспокойно. Что-то подготовливается. В гвардейских полках недовольство на государя. Почему — трудно сказать. Царицу все бранят… и генерал махнул с горечью рукой. Я знал, что у него два сына в гвардии. Один дружил с великим князем Дмитрием Павловичем. Его слова меня очень заинтересовали. Мы разговорились.