Ночь с 1 на 2 марта государь провел почти без сна.

Лишь в шестом часу его величество написал телеграмму царице. Затем долго молился. Перецеловал образки. Целовал фотографию наследника. Государь был очень одинок. В самые трудные, трагические дни его жизни около него не было ни одного близкого человека. Свита — это не близкие. Правда, среди них есть друзья детства — Кира Нарышкин и Валя Долгорукий, но с ними государь не говорит о делах. Хороший и честный граф Фредерикс трогателен по своей преданности и любви, но он очень стар и минутами впадает в детство. Нилов очень изменился, он так не любит ее величество… Только с Воейковым можно говорить о делах, но близости душевной нет и к нему.

Единственный близкий человек, друг — царица — далеко. Уже три дня как от нее нет никаких известий. Что с ней, с детьми?

За утренним чаем в столовой сидело несколько младших лиц свиты. Вполголоса говорили о том, что делается. Никто ничего не знал определенно. Высказывали предположение о том, когда же тронется поезд к Царскому. Всех интриговал разговор Рузского с Родзянко.

Вышел государь император. Его величество был бледен. Видимо, устал. Как всегда, спокоен и приветлив. Выпив чаю и выкурив папироску, государь сказал, что ожидает генерала Рузского с докладом, и удалился.

В 10 часов появился генерал Рузский и сейчас же был принят государем. Сильно волнуясь, но стараясь казаться спокойным, генерал доложил, что говорил с Родзянко и «стиснув зубы», как рассказывал позже, положил перед его величеством ленту разговора, наклеенную на нескольких листах. Ленту жуткую своей грубой откровенностью. Государь медленно, внимательно прочел все листы. Затем встал и подошел в раздумье к окну. Встал и Рузский. Постояв с минуту, государь вернулся к столу, сел и предложил генералу занять стул. Государь стал спокойно говорить об отречении.

Он говорил, что рожден для несчастья, что приносит несчастье России, что уже вчера понял, что манифест о даровании ответственного министерства не поможет.

— Если надо, чтобы я отошел в сторону для блага России, я готов, — сказал государь, — но я опасаюсь, что народ этого не поймет. Мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования. Меня обвинят казаки, что я бросил фронт…