Тут было все честь по чести, в этой клетке: и стартовое кольцо, и высчитанное долгими пробами оптимальное расстояние прыжка до жердочки, и географические румбы, и электромагнитные счетчики (прыжок — отметка), с которых снимаешь показания, дежуря долгими бессонными ночами. А сколько времени уходило, чтобы все это смастерить, наладить с помощью подручных материалов и собственной смекалки. Аппаратура нестандартная — все делай сам. А чего стоит вырастить птенцов, выкормить витаминными смесями, отогреть их, сбившихся в кучу на подогретой бутылке с водой. Да еще спасать их в вольерах от горностаев и диких кабанов, от коварных сов, которые, подняв переполох, бьют заметавшуюся птицу сквозь железную сетку, калечат. Порой многомесячный труд — насмарку… Начинай сызнова.

И все это для того, чтобы наконец увериться: солнце и звезды — основные ориентиры. Закрой клетку, и птица не дает точного старта. Но только ли небесные светила? Существуют ли более точные ориентиры наводки, локальные, наземные?

— Есть что-нибудь новенькое? — спросил я Марка.

— Вот завтра побеседуешь с Дольником.

Он не любил выставляться, говорить о себе, да и устал, наверное, за день на своем стационаре.

— Цыганская житуха.

— Скорее — экспедиционная. Живем как геологи, малость поудобней.

Он был дотошный мужик, любил точность даже в выражениях. Это у него шло от литературных занятий — в свободное время писал. Одну его книгу о птицах, вышедшую в Калининградском издательстве, я читал и был поражен дотоле незнакомой и такой богатой жизнью птичьего мира. Однако пора уж было спать, но Марк, привстав с койки, вдруг сказал, кивая на окно, за которым стоял птичий гам.

— Разве заснешь? Заведу-ка машину — и на стационар. Хлебнешь там воздуху, а заодно и полевой жизни… Как?

— Пожалуй.

Старенькая «Волга», смутно белевшая в темноте, долго не заводилась, однако в дороге вела себя сносно, и вскоре мы вкатили в подросший ельник, каких много сейчас на Куршской косе. То там, то здесь сквозь зеленую гущу посверкивали одинокие огоньки времянок. Людей пока немного, объяснил Марк, всего несколько человек — сезон миграции только еще на подступах.

— Ступай за мной, — сказал Марк, покидая машину.

Худощавая его фигурка в темном облегающем свитере в двух шагах была с трудом различима. Я шел на ощупь, раздвигая колючие посадки, пока не наткнулся на стенку, отливавшую прожелтью в свете дальнего фонаря. Будка — дощатый домишко, обитый изнутри портретами кинозвезд и старыми картами птичьих миграций, — выглядела весьма экзотично. В ней был столик, полочка с туалетным набором и старая ободранная тахта со спальным мешком, утепленным матрацами. Будка, по словам Марка, принадлежала научному сотруднику Владимиру Паевскому, которого вот-вот ждали из Ленинграда. Стенки подрагивали от порывов балтийского ветра, и было здесь довольно сыровато. Марк, перехватив мой взгляд, рассмеялся: