Дом — тяжелый короб старинной немецкой кладки, завялые кусты сирени, обсыпанные кричащими дроздами, уже начавшими движение на юг; мой знакомый — Марк Шумаков, научный сотрудник; и наконец, сам директор Биологической станции, Виктор Рафаэлевич Дольник, поджарый, похожий на ходока-туриста, с жестковатым лицом, одетый в потертую джинсовую пару, как-то не вязавшуюся с его высоким докторским званием.

Хмурость его, должно быть, слегка беспокоила и Марка, представлявшего меня.

— Хороший человек, — сказал обо мне Марк, — деликатный, плохого не напишет. — Дольник улыбнулся такому заходу, мне тоже стало смешно. — Ну вот, — поспешно, с облегчением подытожил Марк, — уже улыбки, значит, порядок, все прекрасно. На ночь возьму его к себе, а завтра махнем на стационар…

— Накорми гостя, — сказал Дольник. И, уже обращаясь ко мне, уточнил: — Тут у нас общий котел, в подвальчике… А завтра поговорим, на стационаре.

Он тут же заторопился куда-то. Марк, оставшись со мной наедине, сказал доверительно:

— Сегодня беседы все равно не будет, он у нас, как сова, ночью работает.

Еще только смеркалось и жаль было терять время, но раз у Дольника такой распорядок, ничего не поделаешь, а хотелось бы понять в общих чертах работу станции. Ужинали мы уже в пустой столовой, набрав из остывших кастрюль что кому по вкусу, — там была и жареная колбаса, и рыба, и даже мелко нарезанный в тарелке лук с укропом… Стены кое-где в диковинном орнаменте и жестяных рыцарских доспехах. Причудливая люстра свисала с потолка, свет ее отблескивал в деревянной резьбе панелей — чувствовалось, народ здесь подобрался с выдумкой. Почти все орнитологи, как я уже знал, были ленинградцы, по полгода и больше жили здесь, на базе, и на полевом стационаре километрах в десяти на берегу моря, словом, далеко от дома и, видимо, старались создать себе подобие домашнего уюта.

Весь вечер за окном орали дрозды, стены были облеплены безвредным комарьем, хиропомедами, которыми дрозды обжирались перед дальним полетом. Пытаясь разговорить Марка, я напомнил ему о его диссертации, посвященной миграции птиц в ночное время, которую он делал с помощью жены, тоже орнитолога. Она жила на стационаре, а он сюда прикатил за бельем — так что мне повезло, что я его встретил.

Он уточнил со смешной осторожкой:

— Не как жена помогает, а как сотрудница. У нас тут все друг другу помощники.

У стены на полу стояла круглая, метрового диаметра, клетка, видно, недавно чиненная, рядом валялись планки, гвозди, фуганок. Из прежних скупых рассказов Марка, занимавшегося ориентацией птиц, я уже знал о его многочисленных опытах с выводками, с пролетными птицами, которые, будучи посажены в клетку в период миграции, показывали врожденное направление — в сторону гнездовий и зимовок.