К тому же подходили и сроки по векселям Фомича, того же Шолковского и пр. Вся поэзия долины Стыря, замка Миндовга и пр. решительно побледнела и вылетела из головы. Что нам делать? Как спастись? К счастью, какое-то экстренное дело вызвало Витю немедленно обратно из Дубна, иначе я бы с сошла ума. Сидеть сложа руки нельзя было, но что-либо предпринимать одной, без Вити, я тоже не могла. Теперь мы серьезно обсуждали наше отчаянное положение, и Витя решил просить отпуск на месяц, два, четыре, чтобы довести дело до конца, ибо я добывать денег не умела. Другое дело их проживать или их определять, распределять, даже беречь, записывать, но добывать – не моего ума дело! Только такое решение Вити успокоило меня.

Отпуск по телеграмме был дан ему на два месяца. Квартиру мы поручили канцелярии, где оказались очень порядочный секретарь и младшие писари, и двадцать второго мая, вечером, мы с Витей собрались в дальний путь, совершенно не представляя себе даже, что мы предпримем. Но в конце этого пути нас ожидала или сарнская купчая, или протест векселей и полное разорение.

Легче было умереть, но если пропадать, так пропадать вместе! Достать тридцать тысяч, а с векселями и утверждением купчей все пятьдесят тысяч было только легко вымолвить, когда даже четырех тысячи не достать.

Леля уже поднимал тревогу, опасаясь срока Саладилова седьмого июня. В минуту отъезда мы уже получили от него телеграмму в шестьдесят слов по этому поводу. Он просил нас погасить вексель не позже третьего июня, вероятно, чтобы успеть в случае, если мы не уплатим, достать денег и приехать самому из Губаревки в Петербург. Боже, сколько тревог мы опять ему доставили и как, вероятно, сердилась на нас Шунечка.

Мы остановились в Минске по старой памяти в «Гарни». Через час, вызванный по телефону, явился Кулицкий. Мы прежде всего сообщили ему нашу тревогу, вызываемую телеграммой Лели, правда, преждевременную, так как, в сущности, до настоящего срока седьмого июня было более двух недель. Конечно, мы рассчитывали на Щавры, но Горошко писал, что и с американцами дело разошлось: они давали теперь всего пятьдесят тысяч и то вряд ли. Кулицкий слушал нас серьезно, потом встал и проговорил решительно:

– Я вам продам в одни руки. Согласны?

– Еще бы. Гораздо лучше, чем в раздроб и на разорение.

– Но для этого надо уступку. Вы просите сто двадцать пять рублей, но может быть и больше, для Вас теперь, когда Вам нужны деньги.

– Но как же Вы найдете охотника на Щавры, как на имение, усадьбу.

– Я всюду буду кричать, что Щавры продаются даром, что это редкий случай и увидите, охотники найдутся.